по глубине следа. Луков жестом показал, что надо идти дальше, и мы двинулись по следу, стараясь не спугнуть зверя.
Лес становился гуще, деревья теснее прижимались друг к другу, ветки хлестали по лицу. Мы шли уже около часа, когда Луков вдруг замер и поднял руку. Я застыл на месте, прислушиваясь.
Где-то впереди, в густых зарослях орешника, слышался отчётливый треск. Кто-то большой и тяжёлый продирался сквозь кусты, не особенно таясь. Мы переглянулись и, стараясь не шуметь, начали обходить заросли с подветренной стороны.
Когда мы вышли на опушку небольшой поляны, я увидел его. Огромный секач, размером с доброго телёнка, стоял в центре, рыл землю пятаком, выискивая корешки и жёлуди. Чёрная щетина топорщилась на загривке, клыки, жёлтые и острые, виднелись даже с такого расстояния. Зверь был спокоен, но в его движениях чувствовалась сила, способная одним ударом распороть человеку живот.
Луков медленно поднял ружьё, прицеливаясь. Я сделал то же самое. Но в тот момент, когда пальцы уже легли на спусковые крючки, кабан вдруг поднял голову и повёл носом. Ветер переменился, донёс до него наш запах.
Зверь замер на мгновение, а потом, не раздумывая, бросился в нашу сторону. Не наутёк, а в атаку.
— Берегись! — рявкнул Луков, и мы выстрелили почти одновременно.
Грохот выстрелов разорвал утреннюю тишину. Кабана отбросило назад, но он тут же вскочил и снова рванул к нам, уже раненый, а оттого ещё более опасный. Луков успел отскочить в сторону, заскочив за толстый дуб. Я замешкался на секунду, и этой секунды хватило, чтобы зверь оказался рядом.
Я выстрелил второй раз, почти в упор. Пуля вошла кабану в бок, но это не остановило его. Удар клыком пришёлся вскользь, распоров мне штанину и оцарапав ногу. Боль обожгла, но я не обратил на неё внимания — некогда было. Кабан развернулся для нового удара, и тут Луков, выскочив из-за дуба, всадил ему пулю прямо в ухо.
Зверь рухнул как подкошенный, взрыхлив копытами землю в последней судороге.
На несколько секунд на поляне воцарилась тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Я опустился на землю, осматривая ногу. Царапина была глубокой, но, к счастью, неопасной — клык прошёл по касательной, не задев крупных сосудов.
— Жив? — Луков подошёл ко мне, тяжело дыша.
— Жив, — ответил я, зажимая рану рукой. — Помоги перевязать.
Луков достал из сумки чистую тряпицу и быстро, умело перетянул мне ногу выше раны, потом промыл её водой из фляги и замотал.
— Повезло, — сказал он. — Ещё чуть-чуть — и распорол бы бедро.
Я кивнул, глядя на тушу кабана. Зверь был огромен, даже сейчас, мёртвый, он внушал уважение. Луков подошёл к нему, присел на корточки, осмотрел.
— Хороший трофей. Килограммов двести, не меньше. Шкура целая, мясо свежее. Будет чем кормить колонию пару дней.
Мы кое-как разделали тушу прямо на месте, сняли шкуру, вырезали лучшие куски. Остальное оставили лесным зверям — не тащить же на себе. На обратном пути я хромал, но старался не подавать вида. Луков нёс основную тяжесть, но и мне досталось прилично.
В город мы вернулись уже к вечеру, усталые, грязные, но довольные. У ворот нас встретил удивлённый караульный, увидевший мою окровавленную ногу и тушу кабана. Я махнул рукой: всё в порядке, — и мы направились к дому.
Марков, узнав о случившемся, тут же прибежал и принялся обрабатывать рану. Он ворчал, ругал меня за неосторожность, но я только отмахивался. Адреналин схлынул, и теперь я чувствовал только усталость и странное удовлетворение. Скука прошла. Я снова чувствовал себя живым.
На следующий день, едва я проснулся и спустился вниз, в дверь постучали. На пороге стоял Обручев, возбуждённый до крайности. Он даже не заметил моей хромоты, только схватил за рукав и потащил за собой.
— Павел Олегович! Идёмте скорее! Готово!
— Что готово? — спросил я, пытаясь не отставать.
— Машина! Паровая! Запустили!
Мы пришли в промышленную зону, к старой шахте у восточных холмов. Там, среди невысоких дубов, стояло неказистое строение из свежих досок, откуда доносился странный шум — шипение, лязг, мерный стук.
Внутри царил полумрак, пахло маслом, гарью и нагретым металлом. В центре, на массивной каменной платформе, возвышалось чудовище из чугуна и стали — паровой котёл с трубой, от которой тянулись рычаги и поршни к огромному колесу. Колесо медленно вращалось, передавая движение через систему ремней на насос, выкачивающий воду из шахты.
— Запустили! — торжествующе объявил Обручев, хотя я видел, что машина работает с перебоями. Порой раздавался оглушительный лязг, пар вырывался из неплотных соединений, колёса то ускорялись, то замедлялись. — Третьи сутки гоняем! Воду качает исправно, молот в кузнице тоже от неё работает.
Я подошёл ближе, рассматривая конструкцию. Она была громоздкой, некрасивой, но в ней чувствовалась сила. Чугун, медь, сталь — всё это было отлито и выточено здесь, в наших мастерских, руками наших умельцев.
Рядом суетились братья Петровы, молодые механики с уральских заводов. Они что-то подкручивали, подтягивали, переговаривались короткими фразами. Лица у них были усталые, но глаза горели.
— Почему стучит? — спросил я, указывая на поршень, который ходил с явным скрежетом.
— Это клапаны, — ответил Обручев, хмурясь. — С нашим металлом плохо держат. Быстро изнашиваются. Мы уже третью партию меняли.
Он подвёл меня к машине, показал, как пар от котла проходит по трубам, как регулируется давление. Всё это было сделано на глаз, методом проб и ошибок, но работало. Пусть с перебоями, но работало.
— Сколько угля жрёт? — спросил я.
— Много, — вздохнул Обручев. — Пока невыгодно, если честно. Но мы будем улучшать. Главное — принцип доказан.
Я кивнул. Действительно, главное было доказать, что мы можем строить паровые машины сами.
Следующие две недели прошли в лихорадочных попытках отладить механизм. Машина то глохла, то срывалась в бешеный ход, рискуя разлететься на куски. Братья Петровы ночевали в мастерской, Гаврила гонял учеников, вытачивая новые детали, Обручев исчертил горы бумаги, пытаясь рассчитать оптимальные параметры. Я заходил каждый день, наблюдал, слушал, но не вмешивался — пусть сами учатся на ошибках.
И ошибок хватало. Однажды лопнул шатун, едва не убив стоявшего рядом механика. В другой раз прорвало паровую трубу, и всех ошпарило кипятком — хорошо, что легко отделались. Котёл дважды давал течь по швам, пришлось переваривать заново.
К концу месяца машина, казалось, вошла в ритм. Стук стал ровнее, пар перестал вырываться из всех щелей, колёса вращались с постоянной скоростью.
