заканчивают последние приготовления. Двухэтажное здание из красного кирпича, построенное специально для нового учебного заведения, было украшено флагами и цветами. Над входом красовалась вывеска, выполненная искусным каллиграфом: «Русско-Американский коллегиум».
Стройка велась с рекордной скоростью. Много людей было готово работать на стройке, и я этому не препятствовал. Людям нужен был опыт строительства, и добывался он потом. Как бы меня это ни удивляло, но помогли нам в этом деле мормоны. Среди них нашлось достаточно умелых каменщиков и строителей, которые были готовы поделиться своими умениями.
Отец Пётр суетился рядом с крыльцом, отдавая последние распоряжения. Дон Мигель раскладывал на стульях программки церемонии. Даже Токеах, обычно избегавший официальных мероприятий, стоял в стороне в своём лучшем европейском костюме. Ради этого случая он даже решился оставить в собственном жилище томагавк и пистоль, хотя этот набор всегда являлся неотделимой частью его образа.
Впрочем, здесь было достаточно охраны. Почти десяток солдат окружили ратушу полукольцом, скучающими взглядами просеивая толпу. Я приказал бойцам отомкнуть штыки, чтобы лишний раз не напрягать толпу. После последних реформ люди приобрели шаткое спокойствие. Конечно, национальные конфликты всё равно нет-нет да и продолжались, пусть их количество сильно сумело сократиться.
Ровно в десять утра площадь заполнилась народом. Пришли почти все, кто в этот момент был свободен от работы или был готов немного отложить её. Приехала даже небольшая делегация от мормонов. В городе они появлялись раз в неделю, проводя закупки необходимых для их общины товаров. Люди собрались плотной толпой, переговариваясь, показывая пальцами на новое здание и обсуждая, сколько же внутри будет обучаться людей. Уже была школа, дети уже учились, но это было всего несколько классов. Сейчас не было возможности обучать детей на полный курс в одиннадцать лет, но дальше продолжать обучение возможности не было.
Я поднялся на крыльцо, где уже стояли Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь и дон Мигель. Чуть поодаль, у дверей, выстроились первые студенты — восемь человек, отобранных из лучших учеников школы. Среди них были сын Ван Линя, худощавый юноша в традиционном китайском платье, индейский парень по имени Соколиный Глаз, крещёный и получивший имя Михаил, два русских парня из семей первых переселенцев и дочь мексиканского аристократа донья Изабелла, чёрные волосы которой были стянуты в строгий пучок.
Когда шум толпы немного стих, я шагнул вперёд и поднял руку.
— Жители Русской Гавани! — начал я, стараясь, чтобы голос звучал громко и отчётливо. — Сегодня у нас особый день. Мы открываем первое высшее учебное заведение на всём западном побережье Америки к северу от Мексики.
Толпа в ответ загудела, зааплодировала, разрывая тишину оглушительными хлопками. Я подождал, пока шум стихнет.
— Многие из вас знают, чего нам стоило построить этот город. Сколько раз мы стояли на краю гибели, сколько раз теряли друзей и близких. Но мы выжили. Мы построили дома, заводы, дороги. Мы нашли золото и научились его добывать. Но всё это — только начало. — Я обвёл взглядом людей, задержался на лицах студентов. — Золото всегда можно добыть и потратить. Железо можно выплавить и продать. Лес можно срубить и пустить на доски. Но есть нечто более ценное, чем всё это. Знания. Умения. Навыки. Человек, который умеет читать и считать, стоит дороже любого самородка. Человек, который знает, как построить машину или проложить дорогу, стоит дороже целой шахты. И сегодня мы начинаем готовить таких людей здесь, в Русской Гавани.
Я посмотрел на студентов. Они стояли, выпрямившись, стараясь не выдать волнения. Донья Изабелла сжимала в руках маленький крестик, сын Ван Линя нервно теребил край одежды, Соколиный Глаз смотрел прямо перед собой, не мигая.
— В этом коллегиуме будут учить не просто грамоте и счёту, — продолжил я. — Здесь будут учить инженерному делу, геологии, географии, строительству, мореходству. Всему тому, что нужно нашей колонии, чтобы расти и крепнуть. Наши профессора приехали из Москвы и Петербурга, они лучшие в своих областях. Но учиться придётся вам. И помните: знания не даются легко. Их добывают потом и кровью, как золото в шахтах. — Я сделал паузу, давая словам улечься. — А теперь хочу представить вам тех, кто первым пройдёт этот путь. Это первые наши студенты, которые войдут в историю.
Я представил всех поимённо, после чего щёлкнул пальцами. Появился один из наших писарей, который обычно занимался подсчётом взимаемых с освоившегося населения налогов. В руках он держал бронзовую табличку, настолько отполированную, что, смотря в неё, можно было спокойно бриться. На ней были гравировкой нанесены имена преподавателей и студентов первой волны. Я поднял её над головой, показывая жителям города, встретившим такое украшение очередным взрывом хлопков, криков и одобрительного свиста.
Тут же подоспели работники. Приняв от меня табличку, они быстро прибили её к стене.
Когда я закончил, толпа снова зааплодировала. Но не все хлопали. Я заметил, как несколько пожилых русских купцов переглянулись и нахмурились, глядя на донью Изабеллу. Женщина среди студентов — такого они не ожидали. Их реакция была вполне мне понятна, ведь сейчас в родной России женщины ещё не имели права получать высшее образование, ограничиваясь средним, которое давали им специальные женские гимназии. Впрочем, законы Русской Гавани много где не соответствовали правовой системе метрополии.
Отец Пётр шагнул вперёд и произнёс короткую молитву, благословляя новое учебное заведение и его учащихся. Потом мы перерезали ленту, и студенты вошли в здание.
Внутри коллегиум оказался даже лучше, чем я ожидал. Просторные аудитории с высокими окнами, деревянные парты, доски из тёмного сланца. В библиотеке — стопки книг, привезённых из России и купленных у заезжих купцов. В лаборатории — странные приборы, назначение которых я понимал лишь отчасти. Всё это было сделано на совесть, с расчётом на долгие годы.
Профессора — трое немолодых мужчин, приехавших из Москвы, и двое помоложе, из Петербурга — стояли в холле, ожидая студентов. Старший, профессор богословия отец Николай, с окладистой бородой и строгим взглядом, окинул учеников оценивающим взором. Рядом с ним переминался профессор естественных наук Иван Петрович, сухой, лысеющий человек с вечно взъерошенными остатками волос и руками, перепачканными чернилами, которые будто стали частью его тела.
— Прошу вас, господа студенты, — сказал отец Николай, — следуйте за мной. Первая лекция состоится в аудитории номер один.
Студенты потянулись за ним. Я остался в холле, наблюдая, как они поднимаются по лестнице. Донья Изабелла шла последней, и я заметил, как один из профессоров — молодой, с холёным лицом и бакенбардами — проводил её
