щелчка кнопкой. Если Кауфман попытается выйти через заднюю дверь, задерживайте, но без шума. Никакой стрельбы, объект не вооружен.
Торренс кивнул, затушил сигарету о подошву ботинка.
— Дэйв и я на главный вход. Мы подходим к типографии в восемь сорок и занимаем позицию у двери. Ждем, пока Вейс войдет, передаст конверт и отойдет к двери. После передачи входим. Дэйв первый, я за ним.
— А если Вейс не отойдет? — спросил Дэйв.
— Тогда ждем десять секунд и входим все равно. Конверт в руках Кауфмана это момент передачи, этого достаточно для ордера. Будет ли Вейс у двери или не у двери, это вопрос удобства, а не законности.
— Паттерсон и Шульц за вами периметр снаружи. Один на углу Чарльз и Рид, другой на противоположной стороне улицы. Фиксируете всех, кто входит и выходит после начала операции. Если появится третье лицо, клиент, курьер, кто угодно, не задерживайте, только записывайте приметы и направление движения.
Глава 11
Кауфман
Агенты кивали. Лица сосредоточенные, обычные. Рутинная операция, арест одного пожилого типографа по обвинению в подделке документов.
Не перестрелка, не штурм. Тихое дело, аккуратное. Но я проверил табельный «Смит энд Вессон Модель 10», вытянул из кобуры, откинул барабан, убедился, что шесть патронов «Федерал» тридцать восьмого калибра на месте, закрыл барабан и вернул в кобуру. Не потому что ожидал стрельбы. Потому что привычка это единственная страховка, когда план дает сбой.
В восемь сорок пять рация в нагрудном кармане Дэйва коротко хрустнула.
— Объект вышел из машины, — послышался приглушенный голос Паттерсона. — Серый пиджак. Идет по Чарльз на север. Расстояние около двухсот ярдов от типографии. Скорость обычная.
Вейс. Вовремя. Без сумки в этот раз, конверт с тремя свидетельствами лежал во внутреннем кармане пиджака, мы отдали ему вчера вечером. Те же самые документы из Кливленда, упакованные обратно в крафтовые конверты, без пометок ФБР.
Мы с Дэйвом вышли из фургона и пошли к типографии. Обычный шаг, обычная походка, двое мужчин в костюмах, идущих по утренней улице.
Никто не обратил на нас внимания. На углу Чарльз и Рид я увидел Паттерсона, тот стоял у газетного киоска, листал «Балтимор Сан», второй взгляд не задерживался. Через квартал вывеска «Балтимор Принт Сервис», выцветшие синие буквы, облезлая «r». Дверь закрыта. За стеклом витрины виднелись образцы меню и визиток, тусклая лампа внутри.
Мы встали справа от двери. Дэйв вплотную к стене, левая рука на дверной ручке. Я на шаг позади, лицом к улице. Ждали.
В восемь пятьдесят послышался двадцать шагов по тротуару, стук каблуков по мокрому бетону, Вейс прошел мимо нас, не глядя, толкнул дверь и вошел.
Над дверью звякнул колокольчик, маленький латунный, на пружине, как в любой лавке. Дверь закрылась. Дэйв придержал ее, на дюйм, не больше, ладонью, не давая защелкнуться.
Через щель, узкую, но достаточную, я слышал все.
Шаги Вейса по деревянному полу, три, четыре, пять. Скрип половицы у прилавка. Потом голос Кауфмана, негромкий, хрипловатый, с еле различимой интонацией идиша:
— Доброе утро, Аарон. Кливленд?
— Он самый, — ответил Вейс. Голос ровный. Может быть, чуть суше обычного, но на слух нормально. — Три документа. Все параметры подходящие. Сороковые годы, разные округа.
Шорох ткани, Вейс доставал конверт из внутреннего кармана. Легкий шлепок картона о дерево, конверт лег на прилавок. Секунда тишины. Потом шуршание бумаги. Кауфман открыл конверт, достал свидетельства и осмотрел их.
Пауза. Две секунды. Три. Кауфман листал.
— Хорошо, — сказал он. — Сорок первый год, Кливленд. Тридцать восьмой, Янгстаун. Сорок четвертый, Акрон. Годится. Оставь на прилавке, я заберу вниз.
Шаги Вейса, назад, к двери. Два шага. Три. Половица скрипнула снова, он отошел.
Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул второй раз.
Первое, что я увидел, это прилавок, деревянный, потемневший от лака, высотой по пояс. За прилавком стоял сам Кауфман.
Невысокий, лысоватый, в белой рубашке с закатанными рукавами, поверх синий рабочий фартук с пятнами типографской краски. Очки в черной оправе. Руки на конверте, раскрытом на прилавке.
Три свидетельства о рождении веером на бумажной поверхности. Пальцы короткие, подвижные, с темными следами чернил под ногтями. Все точно, как описывал Уилки.
Кауфман поднял глаза. Увидел меня, незнакомого мужчину в костюме и плаще, входящего следом за Вейсом. Увидел Дэйва, второго, за моим плечом.
Понимание пришло мгновенно. Не паника, не удивление. Понимание. Как у шахматиста, увидевшего, что позиция проиграна за три хода до мата.
Он не побежал. Не потянулся к ящику стола, не повернулся к задней двери. Просто очень аккуратно, двумя пальцами, как хирург кладет инструмент, положил конверт обратно на прилавок. Разгладил край. Отступил на полшага от стола и опустил руки вдоль тела.
Я подошел. Взял конверт левой рукой, в перчатке, тонкой хлопковой, белой, надетой за секунду до входа. Внутри три свидетельства, Ричард Генри Томлинсон, Джеймс Патрик Берроуз, Уолтер Фрэнсис Данн. Три мертвых младенца. Положил конверт в прозрачный полиэтиленовый пакет для вещественных доказательств и убрал в портфель.
— Лев Кауфман, — сказал я, — вы арестованы по обвинению в производстве и распространении поддельных федеральных документов, подделке паспортов Соединенных Штатов и мошенничестве с использованием документов удостоверения личности. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам за государственный счет.
Кауфман слушал, глядя не на меня, а чуть в сторону, на витрину, на образцы меню и визиток за стеклом. Лицо неподвижное, круглое, розоватое.
Ни страха, ни злости. Только усталость, как у человека, долго ждавшего плохих новостей и наконец дождавшегося их.
Дэйв зашел за прилавок, достал наручники. Кауфман поднял руки сам, медленно, спокойно, запястьями вперед. Дэйв защелкнул левый браслет, потом правый. Два щелчка. Металл на коже. Кауфман опустил скованные руки перед собой и посмотрел на них, как будто увидел чужие руки, приставленные к чужому телу.
Вейс стоял у двери, не двигаясь. Смотрел в пол. Правая рука сжимала дверной косяк так, что костяшки побелели. Когда наручники щелкнули, он вздрогнул.
Кауфман повернул голову и посмотрел на Вейса. Долго, три секунды, четыре. Вейс не поднял глаз. Тогда Кауфман перевел взгляд на меня и сказал тихо, без упрека, без гнева, просто так:
— Вы использовали мальчика.
— Да, использовали, — сказал я.
Кауфман кивнул. Один раз, коротко. Как будто это единственное, что его интересовало.
Не обвинение, не
