ног, орал, смешивая французские и испанские ругательства, проклиная мексиканских ослов, которые не уступают дорогу добропорядочным морякам.
Полковник прошёл пару шагов и понял: опоздал. Метис растворился в ночи, как призрак. Кто это был и зачем приходил — неизвестно. Но тревога не отпускала. Мандрагон поднялся к себе в номер, закрыл дверь на засов и задумался. Может, показалось? Может, просто нервы сдают после неудачи?
Но интуиция молчать отказывалась.
Неужели мальчишка решился на месть? Неужели послал кого- то по следам? Быть того не может! Однако вторую ошибку совершать он не желал. Чёрт с ними, с деньгами, с вещами, надо уходить.
Он быстро оглядел комнату. Вещей немного: саквояж с бельём и документами, длинный брезентовый чехол с двуствольным штуцером, пара книг. Конь в конюшне, вот его стоит забрать. За гостиницу заплачено на сутки вперёд, но это не проблема.
Мандрагон спустился вниз, бросил портье.
— Я сейчас вернусь. Прогуляюсь перед сном.
И вышел, но не через главный вход, а через служебный, тот, что вёл во внутренний дворик и далее к конюшням. Так даже ближе.
* * *
Дверь чёрного хода дрогнула, и я отступил в тень, прижимаясь спиной к шершавой каменной стене. Присел на корточки, замер, превратившись в часть темноты. Мало ли кто выйдет, может, не тот, кого я жду.
Вышел действительно не тот. Какой- то слуга просеменил мимо, даже не взглянув в мою сторону. Дверь захлопнулась, и я уже собрался выдохнуть, как створка вновь распахнулась.
Он.
Я узнал его сразу. По той особенной хищной повадке, по тому, как держит спину, как оглядывается, оценивая пространство. В одной руке саквояж, в другой — длинный чехол с ружьём. Уходит, почуял неладное.
Револьвер, который я сжимал в руке, пришлось убрать в кобуру. Стрелять в центре города, у дорогой гостиницы — безумие. Слишком много свидетелей, слишком много шума. Но и упустить врага нельзя. Я подождал несколько ударов сердца и двинулся следом, стараясь ступать бесшумно, держась в тени стен.
Он направился к конюшне. Вот и отлично. Там и поквитаемся. Я подождал, пока он зайдёт внутрь, досчитал до шестидесяти и рванул дверь. Внутри пахло сеном, конским потом и кожей. Масляные фонари давали тусклый жёлтый свет, в котором плясали тени. Полковник стоял у стойла, уже взнуздывая своего коня. При звуке открывшейся двери он резко обернулся, и рука его метнулась к внутреннему карману.
Я увидел этот жест, понял, что сейчас он выхватит револьвер. И прыгнул.
Мы столкнулись с глухим стуком, я врезался в него всем телом, сбивая с ног. Полковник охнул, пытаясь вывернуться, но я уже зажал его шею предплечьем, перекрывая доступ воздуха. Старик оказался неожиданно сильным, видно во многих переделках побывал, и за своей физической формой следил, но я оказался сильнее.
Минута борьбы, и он обмяк. Я ослабил хватку, давая ему глотнуть воздуха, и когда он закашлялся, пытаясь прийти в себя, выхватил револьвер и со всей силы ударил рукоятью по голове.
Глухой стук, и полковник растянулся на соломе.
Минуту я стоял, тяжело дыша, глядя на распростёртое тело. Потом деловито обыскал его, забрав оружие, и принялся грузить на лошадь. Тело оказалось тяжёлым, неповоротливым, как мешок с картошкой. Провозился минут пять, но в конце концов кое- как приторочил его к седлу.
Вывел коня из конюшни, придерживая обмякшее тело, чтобы со стороны казалось, что везу пьяного товарища. Враг мотался в седле, голова свесилась на грудь, но в темноте на это никто не обращал внимания.
На полпути к нашей гостинице меня встретили Пончо с Себастьяном.
— Сеньор! — выдохнул Пончо, увидев мою ношу. — Вы его…
— Взял, — коротко ответил я. — Помогайте.
Они подхватили тело, и вместе мы дотащили его до нашей гостиницы. Останавливаться там не стали, только забрали своих лошадей, приторочили вещи и, едва передохнув, двинулись в обратный путь. Ночь укрывала нас своим тёмным крылом, и я впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. Враг пойман, и вот теперь поговорим.
Мы отъехали от Кампече километров тридцать, когда я скомандовал свернуть с дороги. Под пологом сухого лиственного леса, где деревья тянулись к небу узловатыми ветвями, а подлесок шуршал под копытами лошадей, мы нашли укромное место. Здесь остановились. Дальше ехать не имело смысла, пришло время разговора.
В погоне за этим человеком мы все вымотались до предела: и душой, и телом. Только усталость проявлялась у каждого по- своему. Себастьян злился, отпуская ядовитые шуточки, что жалили больнее ос. Пончо клевал носом, едва держась в седле, глаза его слипались, и он уже спал на ходу, укачиваемый мерным шагом коня. А Хосе, Хосе сиял, как новенькое медное сентаво с орлом, терзающим змею.
Выданный сразу после поимки серебряный песо явно прибавил ему сил, и теперь он смотрел на пленника с таким выражением, словно тот уже превратился в груду золотых монет.
— Темно, — сказал я, оглядывая сгущающиеся сумерки. — Ждём утра. Пончо, можешь отдыхать. Хосе тоже. А ты, Себастьян, со мной.
Мы спешились. Я кивнул на пленника, которого мы до сих пор везли притороченным к седлу, словно тюк с поклажей.
— Свяжите ему ноги, а руки, наоборот, развяжите. Не люблю, когда человек совсем беспомощен. Пусть встретит мучения или смерть достойно.
Пленника стащили с лошади и бросили на землю. Он даже не охнул, только зыркнул глазами, полными лютой ненависти. Себастьян ловко стянул ему щиколотки сыромятным ремешком и отошёл в сторону.
Я присел на корточки напротив, разглядывая этого человека. Даже в тени, при свете единственного фонаря, он производил впечатление. Сухощавый, жилистый, с руками, привыкшими держать оружие, и лицом, искажённым гневом. Таких просто так не сломаешь.
— Ну что, сеньор, давайте знакомиться, — начал я спокойно. — Меня зовут Эрнесто де ла Барра. Я тот, кого вы хотели убить. А как зовут вас?
Он молчал, сверля меня взглядом.
— Только давайте без театра, — продолжил я, выдерживая паузу. — Я не хочу резать вам пальцы кусок за куском. И не хочу добираться до вашего мозга посредством шомпола от вашего же ружья. — Я кивнул на чехол с дорогим двуствольным штуцером. — Кстати, вещица отличная. Шомпол тонкий, им очень легко пробить барабанную перепонку. И тогда вы всё равно расскажете, только уже без слуха и с дырой в голове. Я предпочитаю достучаться до головы с помощью слов, а не железа. Что скажете?
Он дёрнулся, но промолчал.
— У вас есть выбор, — я понизил голос. — Осознанный
