учёт. Всё — подробно, точно, мелким почерком.
Для Стрельникова — это отчёт. Для «Рассвета» — это рентген. Теперь — обком знает о нашей экономике всё. Каждый литр, каждый рубль, каждый процент.
Это — хорошо. Потому что — показывать нечего. И — опасно. Потому что знание — оружие. В чьих руках — зависит от того, кто знает. Стрельников — пока — союзник. Пока.
А Дымов?
Дымов — инспектор. Не друг, не враг — инспектор. Честный, точный, принципиальный. Вернётся — осенью, на уборку. Второй визит. Вторая проверка. К тому моменту — хозрасчёт будет работать пять месяцев. Цифры — будут. Настоящие. Как всегда.
Посевная — шла. Четыре тысячи четыреста гектаров. Три бригады. Хозрасчёт — в каждой тетрадке, в каждом путевом листе, в каждом литре солярки.
Пятая посевная. Первая — с калькулятором в руке.
Посмотрим — что вырастет.
Глава 8
Антонина пришла ко мне в кабинет в восемь утра — без стука, без «Павел Васильевич, можно?», без предисловий. Открыла дверь, вошла, села напротив, положила на стол тетрадку — общую, девяносто шесть листов, ту самую, переработочную — и сказала:
— Палваслич, нам нужен свой магазин.
Не «хорошо бы». Не «может, подумаем?». Нужен. Точка. Антонина Григорьевна — женщина, которая формулирует не вопросы, а утверждения. Пять лет — бригадир фермы, три года — переработка, год — хозрасчёт. И за этот год — научилась главному: считать. Не по-бухгалтерски — по-антонинински: в уме, крупными мазками, с интуицией рыночной торговки и точностью бухгалтера.
— Где? — спросил я, хотя знал ответ.
— В райцентре. На рынке. Или — рядом с рынком. Молоко, масло, колбаса, творог — всё наше. Без посредников. Без райпотребсоюза. Без Рогова.
Рогов — глава райпотребсоюза. Тихий, незаметный, при Андропове — затаившийся. Через него шла вся наша продукция на продажу: колхоз сдавал — Рогов реализовывал — разница оседала в карманах потребкооперации. Схема — законная, стандартная, советская. И — убыточная. Для нас.
— Покажи цифры, — сказал я.
Антонина открыла тетрадку. Цифры — корявые, написанные крупным почерком (Антонина — не Зинаида Фёдоровна, каллиграфией не владеет), но — верные. Я проверял — по памяти, а потом — перепроверю с Зинаидой Фёдоровной. Но — верные.
— Масло, — Антонина ткнула пальцем. — Себестоимость — два рубля семьдесят пять за килограмм. Сдаём Рогову — по два сорок. Он продаёт — по три пятьдесят. Маржа — у него. У нас — минус тридцать пять копеек на каждом килограмме.
— Минус?
— Минус. Себестоимость — выше отпускной. Мы производим масло — в убыток. — Антонина посмотрела на меня. — Палваслич, я это посчитала после Сомовой. На занятии. Когда она объяснила — про себестоимость и маржу. Я сидела и думала: мы же — в минусе. По маслу — в минусе. А Рогов — в плюсе. Он нам платит два сорок, а продаёт три пятьдесят. Рубль десять разницы — его. А наши тридцать пять копеек убытка — наши.
Я молчал. Потому что — она была права. Абсолютно права. Это — классическая схема советской потребкооперации: производитель — в убытке, посредник — в прибыли. Не воровство — система. Закупочные цены — утверждены, розничные — утверждены, маржа — у того, кто торгует, а не у того, кто производит. В 2024-м это называется — «дистрибьюторская наценка, которая убивает маржу производителя». Здесь — то же самое, только — в масштабе государственной экономики.
— Дальше, — я кивнул.
— Колбаса, — Антонина перевернула страницу. — Себестоимость — два рубля семьдесят копеек за килограмм. Рогов берёт — по два пятьдесят. Продаёт — по четыре двадцать. Рубль семьдесят — его. Двадцать копеек убытка — наши.
— Творог?
— Творог — единственное, что в плюсе. Себестоимость — семьдесят копеек. Рогов берёт — по восемьдесят. Десять копеек — наши. Десять, Палваслич. Десять копеек с килограмма. А Рогов продаёт — по рубль шестьдесят. Восемьдесят копеек — его.
Она закрыла тетрадку. Посмотрела — прямо, в глаза. Антонина — когда считает — другой человек. Не бригадир в ватнике, не тётка с фермы. Предприниматель. С интуицией, которая стоит бизнес-школы. С цифрами, которые — корявые — но убедительнее любого питч-дека.
— А если — свой магазин?
— Если свой, — Антонина достала вторую тетрадку (когда она успела завести вторую?). — Масло — продаём по три двадцать. Не по три пятьдесят, как у Рогова, — по три двадцать. Дешевле — покупатель к нам. Маржа — сорок пять копеек на килограмме. Вместо минуса тридцати пяти — плюс сорок пять. Разница — восемьдесят копеек с каждого кило.
— Колбаса?
— По три пятьдесят. Ниже, чем у Рогова. Маржа — восемьдесят копеек. Творог — по рубль двадцать. Маржа — пятьдесят копеек.
Она замолчала. Дала — переварить. Я — переваривал.
Цифры — простые. Элементарные. Вертикальная интеграция: производство — переработка — розница. Полный цикл. В 2024-м — любой фермер с Инстаграмом делает то же самое: производит сыр — продаёт напрямую — забирает маржу, которую раньше забирал магазин. Здесь, в 1983-м — революция. Потому что колхоз не торгует. Колхоз — производит и сдаёт. А торгует — потребкооперация. Так устроена система. Так — было всегда.
И Антонина — хочет это сломать.
— Антонина Григорьевна, — я откинулся на стуле. — Ты — молодец. Цифры — правильные. Но — юридически: колхоз не может открыть магазин в райцентре. Это — не колхозная территория. Торговля — функция потребкооперации, а не колхоза.
— А колхозный рынок?
— На рынке — можно. Место на рынке — можно арендовать. Но — рынок это стол на улице, зимой — замёрзнешь. Нужно — помещение. А помещение — уже магазин. А магазин — уже юридическая головоломка.
Антонина — кивнула. Не расстроенно — деловито. Она знала, что будет сложно. Она пришла — не с проблемой, а с вопросом: «Как?» И ждала, что я — отвечу. Потому что — за пять лет — всегда отвечал.
— Дай мне неделю, — сказал я. — Подумаю.
— Неделю — ладно. Но не месяц. Лето — сезон: молоко, масло — пик. К осени — поздно.
Бизнес-логика — безупречная. Сезонность, пиковый спрос, time-to-market. Антонина — никогда не читала Котлера, но — знает то же самое. Из практики. Из фермы, где молоко течёт ежедневно и ежедневно — портится.
— Неделю, — повторил я. — Не больше.
Она встала. Кивнула.
