взглянул на выжившего генерала или на пикающие мониторы. Агента интересовали только люди. Он подошел к инструментальному столику, брезгливо сдвинул в сторону лоток с окровавленными зажимами и положил на нержавеющую сталь тонкую картонную папку.
— Медицинский этап завершен. Переходим к протоколу, — голос особиста скрипел, словно несмазанная дверная петля. Из внутреннего кармана пиджака появилась дешевая чернильная ручка. — Подойдите все.
Ординатор Петров и медсестра Нина неуверенно переглянулись, стягивая влажные маски. Ал шагнул к столику первым. Восьмичасовое напряжение давало о себе знать: мышцы спины ныли, а светлые волосы прилипли ко лбу от пота.
Топтун разложил перед врачами отпечатанные на машинке бланки.
— Подписка о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну, — монотонно, заученным текстом зачитал куратор. — Вы обязуетесь забыть всё: чертежи, ход операции, лицо пациента. Любая утечка информации за пределы спецблока квалифицируется по статье шестьдесят четыре Уголовного кодекса РСФСР. Измена Родине. Высшая мера.
В палате стало невыносимо тихо. Только мерно шипел аппарат ИВЛ, поддерживающий дыхание ветерана.
Змиенко скользнул уставшим взглядом по сухим строчкам. Бюрократическая машина работала безупречно: тех, кто только что сотворил невозможное, мгновенно перевели в статус потенциальных смертников. Хирург выхватил ручку из пальцев куратора и размашисто, едва не порвав плотную бумагу, поставил подпись.
— Моя работа здесь закончена, — глухо процедил Ал, швырнув ручку поверх бланков.
Нина расписалась следующей. Девушка до крови закусила губу, но заставила себя не дрожать.
А вот Петрова накрыло. Молодой ординатор взял перо, однако металлический кончик заплясал над бумагой, оставляя мелкие чернильные брызги. Парень только сейчас до конца осознал, что прикоснулся к тайнам, за которые в этой стране стирают в лагерную пыль.
Змиенко шагнул к ученику. Сильная ладонь наставника жестко легла на вздрагивающее плечо парня.
— Выдыхайте, Петров, — тихо, но предельно властно произнес Змий. — Вы сегодня вытащили человека с того света. Это единственное, что имеет значение. Ставьте подпись и идите домой спать. Остальное — не наша забота.
Спокойствие шефа сработало как якорь. Парень судорожно сглотнул, кивнул и торопливо вывел свою фамилию в самом низу листа.
Особист педантично собрал бумаги, проверил каждую графу и спрятал документы за пазуху.
— Благодарю за службу, товарищи. И помните: отдел шутить не любит.
Агент развернулся и вышел в коридор, оставив медиков наедине с тяжелым, сосущим чувством абсолютной уязвимости.
Кабинет на Смоленской площади встретил Змиенко-младшего густым сизым дымом и запахом дорогого кубинского табака. Ал миновал приемную, даже не взглянув на секретаршу, и толкнул тяжелую дубовую дверь.
Исай стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Услышав шаги, дипломат медленно обернулся. В выцветших глазах старика застыл немой вопрос.
Хирург рухнул в глубокое кожаное кресло и устало вытянул длинные ноги.
— Он дышит, — сухо бросил баритон. — Железо прижилось. Твои кураторы из двадцать восьмого получили свою игрушку, а мы — отсрочку от расстрела.
Исай шумно, с присвистом выдохнул. Плечи всесильного чиновника опустились, словно он сбросил невидимую бетонную плиту. Старик подошел к массивному глобусу-бару, достал пузатую бутылку армянского коньяка и молча наполнил два хрустальных снифтера.
Один бокал перекочевал в руки доктора.
— Мы выжили, сынок, — дипломат опустился в кресло напротив, делая тяжелый глоток. — Выжили.
— Я вытащил нас, — жестко поправил Змий, глядя на янтарную жидкость. — Но какой ценой? Я превратил живого человека во франкенштейна в угоду безумцам из подвалов. Мы подписали бумаги, которые делают нас рабами этой системы до конца дней.
Исай горько, почти беззвучно рассмеялся. Старик откинулся на спинку, крутя бокал в узловатых пальцах.
— Рабами? Альфонсо, ты до сих пор мыслишь категориями учебников по этике. Ты думаешь, власть — это черные правительственные машины, спецпайки и возможность отдавать приказы топтунам в серых костюмах?
Отец перевел тяжелый, потемневший взгляд на сына.
— Когда я курировал вопрос в Гаване, я искренне верил, что двигаю фигуры на мировой доске. Мы балансировали на грани ядерной войны, переигрывали Штаты, вершили историю. Потом была Африка. Ты сам видел, как это работает: ты вытаскивал с того света нужных нам царьков, я закреплял влияние Союза. Нам казалось, что мы держим бога за бороду.
Дипломат залпом допил коньяк и со стуком поставил бокал на стол.
— А теперь я понимаю: это все иллюзия. Самообман для амбициозных дураков.
В кабинете повисла вязкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов.
— Власть, Ал, это не контроль. Это Молох. Огромная, слепая мясорубка, у которой нет ни цели, ни идеологии. Ей абсолютно плевать на Гавану, на твои гениальные руки, на изувеченного генерала. Ей просто нужно топливо, чтобы продолжать крутиться. Сегодня в топку бросили бы нас. Завтра туда полетят инженеры. Послезавтра — сам товарищ Крид, потому что всегда найдется кто-то с более острыми зубами.
Старик подался вперед, опираясь локтями о колени. Его лицо сейчас казалось высеченным из серого камня.
— В этой игре нет победителей. Власть — это просто осознание того факта, что мы все уже мертвы. Разница лишь в том, что одни идут на убой в слепом неведении, а другие, как мы с тобой, идут туда с открытыми глазами, пытаясь выторговать себе лишний день отсрочки. Вот и вся философия.
Ал промолчал. Коньяк обжигал горло, но не мог растопить ледяной холод, сковавший внутренности после слов отца. Хирург ясно понимал: старик прав. И эта правда была страшнее любых операционных.
Тяжелая дубовая дверь мягко закрылась за спиной хирурга, отсекая прокуренный кабинет и мрачную философию всесильного отца.
В приемной царил густой полумрак. Конец рабочего дня вымел из министерских коридоров лишних людей и суету, оставив лишь приглушенный гул вечерней столицы за тяжелыми портьерами.
За массивным столом сидела Вика.
Зеленоглазая блондинка оторвалась от перекладывания бумаг и подняла голову. Ей хватило одного взгляда на осунувшееся лицо любовника, на глубокие, почти черные тени под пронзительными фиалковыми глазами, чтобы понять всё. Доктор был выжат досуха. Опустошен и заморожен изнутри осознанием той безжалостной машины, винтиком которой он окончательно стал.
Девушка молча поднялась. Красавица подошла к входным дверям приемной и решительно повернула ключ.
Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета.
Ал не стал ждать. Мужчина в два размашистых шага преодолел расстояние между ними, властно вжимая точеную фигурку секретарши в полированное дерево стеновых панелей. Его губы обрушились на ее рот с отчаянной, звериной жаждой. Это был не просто поцелуй — это была исступленная попытка доказать самому себе, что в его жилах все еще течет горячая кровь, а не формалин из подвалов
