про себя и подхожу в растянувшемуся на полу коменданту. Жду секунд десять, прежде чем тот снова начинает подниматься. Присев, он вскидывает на меня окровавленное лицо.
— Ты кто⁈ — С трудом произносит он еле шевелящимся языком.
— Не узнаешь⁈ — Еще раз всаживаю свой кулак в его широкую физиономию.
В этот раз получилось не так удачно, и разбитые костяшки отозвались болью. Не обращая внимания, присаживаюсь рядом с лежащим капитаном.
— Это совесть твоя, Стрый, пришла! — Смотрю, как вместе с осмысленностью в глазах коменданта появляется страх.
Он, наконец-то, узнал меня и зашевелил окровавленными губами.
— Господин консул! Капитан первой роты алебардщиков второго Тверского полка приветствует тебя!
С усмешкой поворачиваюсь к Калиде.
— Видал, нашего училища школа! Хошь пьяный, хошь мертвый, а устав у него от зубов отскакивает!
Поднимаясь, киваю бойцам на лежащее тело.
— Приведите его в чувство и ко мне на допрос!
* * *
Я сижу за столом. Рядом Калида и ротный писарь с пером и листом бумаги. Напротив в окровавленном нижнем белье стоит бывший комендант крепости — Васька Стрый. Руки у него по-прежнему связаны, хотя с первого взгляда видно, что отрезвление уже наступило, и в его душе не осталось ничего, кроме стыда, раскаяния и чувства вины.
Поднимаю на капитана жесткий взгляд.
— Лучше все сам расскажи! Поблажек не обещаю, но хоть душу облегчишь!
Шмыгнув носом, Васька утер рукавом потек крови.
— Поблажек не ищу! Уж коль сам виноват, сам и отвечу!
Василий начал сбивчивый рассказ, из которого выходило, что примерно два года назад татарин Бейдар пригласил его на праздник по случаю благополучного завершения очередного перехода. Там он попечалился о нищенском положении сотника и сказал, что может помочь это исправить.
Стрый поинтересовался как, и Бейдар живо обрисовал ему картину. Мол, пару семей из полона продаем, а в бумагу пишем, что умерли от болезни! У ушлого татарина и покупатели тут же нашлись, и вообще все было на мази. Главный аргумент у него был такой — да кто этих людишек считает⁈ Десятком больше, десятком меньше, тверские богатеи не обеднеют, да и разбираться не будут!
Сначала продали пару семей, потом еще пяток. Поначалу татарин даже обещал возместить недостачу следующей ходкой, мол, на разницу в цене прикупит еще рабов, но вместо этого в следующий раз продали уже человек тридцать. Денег у Васьки стало много, но куда их тут тратить⁈ Кроме вина и браги не на что! Да и покоя на душе у коменданта больше не было. В общем запил Васька крепко, чем не преминул воспользоваться хитрый татарин. Капитан подписывал бумаги, не глядя, а вот жителей в деревне больше не становилось. Жадность довела Бейдара до того, что он продал всех, кто был в поселении, и последующий караван тоже продал целиком.
«А чего ж мелочиться, коли есть такой дурень, — меряю бывшего капитана злым взглядом, — который все подписывает и всю вину на себя берет!»
Теперь мне все ясно! Людей, конечно, жаль, их уже не вернуть, и тут ничего не поделаешь, времена ныне страшные, жизнь человеческая гроша ломаного не стоит. Потеря денег тоже не сильно волнует. Деньги дело наживное, и если повезет, то все, что украдено, вытрясем из татарина, когда поймаем, а вот время…! Жизнь коротка и хотелось бы увидеть результат своих замыслов воочию.
Отбросив эмоции, пытаюсь отнестись к потерям философски.
«Того времени, что мне отпущено, все равно не хватит, чтобы увидеть конечный результат, а у истории свой временной отсчет. Для истории главное процесс! Чтобы он шел в правильном направлении и не сворачивал с выбранного курса!».
Я уже почти совсем успокоился, и единственный вопрос, который до сих пор меня беспокоит, это участвовал ли кто-нибудь еще кроме Стрыя в махинациях Бейдара. Другими словами, получал ли Куранбаса или кто из командования корпусом свою долю за прикрытие.
Поэтому, едва Васька закончил свою исповедь, спрашиваю его напрямую.
— Получал ли еще кто-нибудь деньги от татарина, кроме тебя, или может ты сам делился с полковником или командором?
— Неее! — Испуганно тянет Стрый. — Да коли бы датчанин узнал, так он бы меня собственными руками забил бы насмерть. Он же бешеный черт, да и полковник наш Фрол Давыдыч такой же!
«Ладно! — Облегченно выдыхаю. — Одной бедой меньше!»
Был ли в доле Куранбаса, комендант вряд ли мог знать, но я все же спрашиваю.
— А Куранбаса?!. Татарин часом не обмолвился, что тот тоже в доле⁈
Стрый лишь пожал плечами.
— Да вроде нет! Не помню! Я ж завсегда пьяный был!
«Понятно!» — Бормочу про себя, хотя все наоборот. В отношении Куранбасы никакой ясности как раз нет.
Даю знак страже вывести задержанного и, как только за ними закрывается дверь, поворачиваюсь к Калиде.
— Что скажешь?
Тот не задумывается ни на секунду.
— Повесить сукиного сына прямо на плацу! Чтобы каждый боец видел, чем воровство и пьянство заканчивается!
Не отвечаю ему сразу. Человек из другого более гуманного века все еще живет во мне, и он пытается найти оправдательные мотивы.
«Васька Стрый герой, живота своего не щадивший за дело твое! Он достоин снисхождения!»
Я сегодняшний, загрубевший душой и телом, смотрю на все сквозь призму рациональности и суровой действительности. Доводы мои просты, но неопровержимы.
«Все это в прошлом, а сегодня Васька — алкаш, вор и пропойца! Прощать его нельзя, люди не поймут, а наказать помягче… Как⁈ Каторги тут нет, исправительных лагерей и подавно…! Заточить в порубе… Так уж лучше казнь, чем в темноте и сырости заживо гнить!»
Подумав, киваю писарю.
— Запиши! За воровство и нерадение службе своей приговариваю Ваську Стрыя к казни перед строем.
Сказав, поднимаю тяжелый взгляд на Калиду.
— Вешать не будем! Чай не пес шелудивый, а капитан, хоть и разжалованный! Заслужил умереть достойно, от железа! Пущай голову ему отрубят, как и положено служилому человеку.
Калида спорить не стал, и я поднялся.
— Ладно, коли с этим закончили, то пойдем-ка посмотрим во что тут рота превратилась при таком командовании!
Выходим на крыльцо, и я смотрю на выстроенную полусотню бойцов. Это утвержденный мною гарнизон малых крепостей на границе степного пояса. Два десятка конных стрелков и смешанный пехотный взвод. Смешанный, потому как в таком взводе либо стрелки довооружались алебардой, либо алебардщики арбалетом или громобоем.
Такая полусотня, засевшая за валами крепости, могла оттянуть на себя до полутысячи идущих в набег степняков. Здесь же,
