сами способны это высчитать, и, можно сказать, сделали это. Так что говорите, Иван Сергеевич, говорите.
Алексей Михайлович кивнул, поддерживая мои слова.
Доктор медленно снял перчатки, сложил их на край стола и сел, тяжело опустившись на стул.
— Перед проверками отчёты всегда приводят в нужный вид, — признался он. — Это делается заранее….
Татищев боязливо поднял глаза и убедился, что мы слушаем внимательно, после чего продолжил увереннее:
— Сначала собираются отчёты всех учреждений. Больница, склады, богадельня, аптечные ведомости — всё свозится в одно место.
Алексей Михайлович заерзал на стуле от нетерпения.
— Куда же? В управу? — уточнил ревизор.
— Не сразу, — покачал головой доктор. — Сначала их проверяют люди гласного Мухина. Исправляют неточности, приводят цифры в соответствие. Данные корректируются до передачи бумаг на подпись.
Сейчас, по сути, Татищев подтверждал слова аптекаря, изложенные в его объяснении. Та схема, на которую я вышел несколько дней назад умозрительно, вычерчивая стрелки на бумаге, теперь обретала под собой фактические доказательства, от которых уже нельзя было так просто отмахнуться.
— Цифры приводятся в соответствие с ожидаемыми результатами, — продолжал Таоищев. — Всегда заранее известно, какие отчёты должны быть представлены наверх.
— Кто же отдаёт распоряжения на исправления? — спросил я.
Татищев не стал юлить, твердо решив идти до конца.
— Через канцелярию, — ответил он. — Распоряжения приходят оттуда… Мухин. Это его рук дело.
На лице Алексея Михайловича мелькнуло понимание масштаба происходящего.
— Канцелярия координирует действия разных учреждений? — уточнил ревизор.
— Именно так, — подтвердил доктор. — Бумаги собираются, сверяются и возвращаются с указаниями, что следует исправить и коим образом оформить отчёты.
Ревизор обменялся со мной коротким взглядом.
Далее Татищев говорил уже без прежней осторожности, будто сам факт того, что мы сидели втроём за столом гостиничного номера, в стороне от чужих ушей, позволял ему на время забыть о привычной уездной сдержанности. Он сидел, опираясь ладонями о край стола, и говорил тихо, но уверенно.
— Видите ли, господа, все распоряжения, касающиеся учреждений уезда, так или иначе проходят через канцелярию. Без согласования там ничего не делается. Ни закупка, ни отчёт, ни смета.
— Вы хотите сказать, что без канцелярии невозможно утвердить ни один отчёт? — поинтересовался ревизор.
— Совершенно невозможно, — подтвердил Татищев. — Все бумаги возвращаются туда на согласование. Всегда.
— А какие именно учреждения проходят через эту цепочку?
Татищев слегка вздохнул, заранее понимая, что этот вопрос неизбежен, и начал перечислять, загибая пальцы.
— Больница, разумеется. Затем склады уездного продовольствия. Работы по мосту через реку. Дорожные подряды, чем Иван Феддорович ведает у нас… Всё это требует отчётов и смет, а затем согласования. Все отчёты сначала составляются на местах, затем отправляются в канцелярию для проверки и утверждения.
Алексей Михайлович, не выдержав откровений, поднялся и заходил по комнате с сцепленными за спиной руками.
— И ведь верно, что речь идёт не о каком-то одном нарушении…
— Речь идёт о системе, — договорил за него я.
Его сейчас, судя по лицу, особенно уязвило, что именно это он пытался доказать Михаилу Аполлоновичу — а тот не поверил. Я же пододвинул к доктору лист бумаги и чернильницу, стоявшие на столе.
— Полагаю, ваш рассказ следует зафиксировать письменно, господин доктор, — сказал я. — От того, что мы с вами втроём всё знаем, дело не сдвинется. Письменные показания необходимы прежде всего для вашей же защиты. Устный разговор легко забывается или искажается, а бумага остаётся.
Татищев колебался.
— Защиты? — переспросил он.
— Именно так, — подтвердил ревизор. — Если дело примет ход, ваши слова должны существовать в виде документа. И тогда с вами практически гарантированно ничего не произойдёт.
— В таком случае я теперь же изложу…
Поправил рукав и взяв перо, доктор несколько раз проверил его кончик на краю чернильницы.
— Что именно вы считаете необходимым указать? — спросил он, не поднимая головы.
— Прежде всего порядок исправления отчётных документов, — ответил я. — Затем роль канцелярии в согласовании бумаг и участие гласного думы в этих действиях.
Татищев начал писать. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом пера по бумаге. Прошло несколько минут, прежде чем он отложил перо и осторожно перечитал написанное вслух. Затем он вывел подпись, поставил дату.
— Прошу, — сказал он и передал лист ревизору.
Тот принял бумагу, а Татищев поднялся из-за стола, выпрямился и снова надел перчатки, спеша вернуть себе привычный облик человека, не имеющего отношения к происходящему.
— Господа, прошу считать мой визит частным и не разглашать его.
— Разумеется, — заверил я. — Ваше участие останется между нами до тех пор, пока обстоятельства не потребуют иного.
Он благодарно кивнул, на мгновение задержался у двери. Только убедившись, что коридор пуст, он вышел. Я видел, как он старается и не может расправить плечи.
Когда дверь закрылась, ревизор положил лист с признанием Татищева на стол, рядом с признанием аптекаря.
— Ситуация изменилась, Сергей Иванович…
От автора:
Я попал в 1942 год вместе с объектом по изучению БПЛА. Война, леса, враги вокруг — и только беспилотники из 2025 помогают мне выжить
https://author.today/reader/517746/4891074
Глава 16
Дверь за доктором закрылась, оставив нас с ревизором наедине с бумагами на столе и ощущением, что разговор неизбежно должен перейти от слов к решениям. Алексей Михайлович, справляясь с напряжением, кашлянул в кулак.
— Доказательства сильные, — сказал он. — Слишком сильные, чтобы их можно было просто не заметить… и всё же я боюсь, что и этого окажется недостаточно.
Я понимал, к чему ревизор ведёт — Лютов-старший был уж больно ретив. Но слушал внимательно.
— Моему отцу известно, что в уезде далеко не всё в порядке, — продолжал он. — Но… именно поэтому я опасаюсь, что он не станет менять своего решения.
Алексей Михайлович как-то виновато вздохнул.
— Тем более что бал уже завтра.
Спорить было не с чем. В этом времени странно переплетались светская жизнь и служба, потому торжество легко здесь может стать частью работы государственной машины. Самым важным винтиком, а то и рукояткой.
— После бала изменить выводы будет почти невозможно, — заверил ревизор. — Это станет публичной точкой завершения ревизии. Да вы и сами знаете, Сергей Иванович…
Я кивнул, соглашаясь с его словами, и на мгновение задержал взгляд на бумагах, лежавших перед нами. Следовало понять, каким образом эти листы смогут противостоять целому уезду, уже готовому объявить себя благополучным и примерным, чтобы только продолжать свои тёмные делишки.
— Вы правы, Алексей Михайлович, — сказал я. — Спорить с Михаилом Аполлоновичем напрямую бесполезно. Его нельзя убеждать словами, нам нужно заставить вашего отца увидеть все это собственными глазами.
— Увидеть… что именно?
Я задумался, подбирая слова так, чтобы
