сложилось, что человеческий муравейник автовокзала, с непрерывно снующим потоком потенциальных жертв, расположился буквально на границе с лесом. И то обстоятельство, что сортир в этом грёбаном автовокзале уже длительное время закрыт на переучет, это тоже в кассу уродов. Следовательно, при наличии у криминального элемента спроса на женские и детские тела, шансов у последних не было никаких.
— Номер автобуса запомнил? — не питая наивных надежд, спросил я, впиваясь взглядом в зеркало.
— Не-е, — мотнул головой задержанный. — Не до того мне было. У меня самого тогда… ну, вы понимаете, — он виновато потупился, попытавшись потрогать свои исцарапанные щёки. — Я больше думал, как обратно на стоянку пройти, чтобы никто не увидел. Морда-то вон, как расцарапана. Ну и та баба… она же следом за мной могла из леса выскочить. Вокруг толпа народа, а она, не дай бог, орать бы начала…
— А цвет автобуса? продолжил наседать я. Может, какие-то надписи на нём были? Рисунки? Эмблема предприятия какая-то или полосы там, к примеру, цветные?
У меня теплилась надежда на повальное увлечение советских людей украшательством своих транспортных средств. Неважно, будь то велосипед, самосвал или бульдозер. И стар, и млад упорно пытались хоть как-то вырваться из всеобщей, и по-казарменному единообразной серости совка. Для чего и лепили на свою технику всяческие нештатные катафоты и самопальные молдинги. И даже цыганскую бахрому с купеческими кистями вешали на лобовик изнутри.
Мурзин сморщил лоб, силясь вспомнить. Видно было, что он добросовестно старается. Поскольку хорошо понимает, что от его ответов зависит, в какой камере, и в чьей компании он проведёт ближайшую ночь.
— Обычный цвет, — наконец выдавил он из себя очередную пустоту. — Красно-белый. Белый верх, красный низ. Как и все «львовские». Да, всё правильно, это не «ЛиАЗ» был, тот квадратный. А эти «львовские», они, как мыльницы. Про надписи… не, не было на нём никаких надписей. Может, сзади и было чего, но я не разглядел. Он наискось стоял, мордой к лесу. Я потому и заметил, что тот мужик в кабину залез.
— А про водилу что еще можешь сказать? — неожиданно подключился до того молчавший Игумнов. Голос его звучал жёстко, но я уловил в нём нотки той самой академической въедливости. Которая, даст бог, не замылится и не пропадёт со временем. И вкупе с прочими его добродетелями сделает из него хорошего опера. — Лицо, фигура, одежда? Во что он был одет?
— Обычно он был одет, — тяжело вздохнув, опять не смог порадовать нас иденцифицирующими деталями Мурзин, — Вроде бы рубашка тёмная какая-то на нём была. На голове ничего, только волосы. Роста небольшого и да, плечи у него, как мне показалось, узкие очень были. Или, наоборот, голова большая… А в остальном, я ж говорю, обычный мужик. Не толстый и не худой. Лет под сорок, наверное, или, может, чуть меньше.
— Лицо? И волосы у него какие? Какого цвета?
— Ну не видел я его лица! — с какой-то обречённой злостью выкрикнул Мурзин. — Далеко до него было, метров тридцать, не меньше. Да и не до того мне было, вы поймите! У меня у самого тогда… — он снова дёрнул рукой, едва слышно звякнув наручниками. — Я ж вам говорил уже. А волосы вроде бы желтые. Как у меня, короткие волосы, мужик-то взрослый!
— Погоди, — я развернулся к нему всем корпусом. — Ты хочешь сказать, что этот мужик вышел из леса, сел в автобус и уехал, при том, что буквально за несколько минут до этого там, в глубине, был задушен ребёнок? Им задушен! Он, что, не выглядел взволнованным? Не озирался? Не суетился?
Мурзин пожал плечами, насколько это ему позволили скованные руки.
— Не видно было, что взволнован. Спокойный был. Вышел из-за деревьев, огляделся, коленки на штанах отряхнул и к своему «скотовозу» почапал. Неторопливо, как будто с обеда шел. Меня он не заметил, я из-за кустов еще не вышел.
— Ладно, — подвёл я черту под первичной частью опроса. — Значит, так, ты его левую руку к себе пристегни! — протянул я Антону ключи от браслетов.
— А ты сейчас нам будешь сочинение писать! На тему «Как я провёл лето», — вытащил я из своего портфеля лист бумаги и авторучку из кармана, — Ты ведь хочешь, чтобы суд к тебе снисхождение проявил? — подмигнул я нахохлившемуся Мурзину, — Или мы без чистосердечного обойдёмся? Нам-то с моим товарищем похеру, экспертиза по-любому нашу правоту подтвердит! Но тогда, если без чистухи, то суд тебе автоматом года три-четыре к сроку довесит!
По напряженной физиономии сексуального обидчика нефтедобывающей отрасли СССР пронеслись судорожные всполохи сомнений и иных мыслительных процессов. Сначала на его лбу, а потом и носу появилась испарина. Мужик явно пребывал в жутком напряге, путаясь в суетных соображениях относительно предложенного ему выбора. Если честно, то главная моя надежда была на его прежнюю судимость. Парадокс, но иногда проще обыграть бывшего сидельца, чем растерянно-упёртого первохода. Лица ранее судимые, они по своей наивности почему-то считают себя сведущими в уголовно-процессуальных игрищах. Только лишь исходя из прежних своих сидок. И по этой причине многие из них пытаются самостоятельно принимать решения по спасению от ментовского коварства. Рациональные, как им ошибочно представляется. Всё же это очень хорошо, что в нынешние благословенные времена с момента задержания адвокат жуликам не положен.
— Ну, что, лишенец, будешь «чистуху» писать или зря мы тебе этот подарок пообещали? — лениво нахмурился я и медленно начал отводить руку с бумажкой от Мурзина.
— Буду! — наконец-то решился таксист и свободной уже правой рукой выхватил у меня листок.
— Погоди! — отдав ему еще и самописку, полез я в задний карман пассажирского сиденья, — На вот, подложи! — протянул я Берику атлас автомобильных дорог в твёрдой книжной обложке.
Опрашивать Мурзина своей рукой я не стал. Поленился. Можно было бы даже не опросить его, а полноценно допросить протоколом допроса. Бланки-то у меня при себе имеются. И пофиг, что дело по изнасилованию гражданки Пшалговской пока еще не возбуждено. Время допроса сейчас можно не проставлять, а прокурорский следак потом выпишет мне отдельное поручение на данное следственное действие. Уж, чего-чего, а допросил бы я Мурзина не хуже любого прокурорского следователя! Но лень. Пусть этот упырь собственноручно корябает свою признанку! И следак тоже не барин, не переломится, и сам пускай злодея допросит.
Надиктовав Мурзину его
