Помахала рукой — коротко, тихо. Я помахал в ответ.
Пошёл домой.
В коммуналке было темно — все спали. Я разделся в коридоре, прошёл в свою комнату.
Сел на кровать.
День был длинный. И вся неделя — длинная. Возвращение — оказалось не паузой, а ещё одной волной работы и движения. Ирина, Хорь, Сторожев, Зимин, Терентьев, Ставровский. Имена, имена, схема растущая.
Я лёг. В голове — крутилось всё. Не давало заснуть.
Через час — встал, зажёг лампу. Достал тетрадь.
Записал:
«Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Работал в Краснозаводске в шестидесятых, второй секретарь обкома. Выдвинул Ставровского.»
«Ставровский — выдвинул Громова. Громов — звено в Краснозаводске.»
«В семидесятые — расширили на Свердловск (Маевский, убит в 78-м), Тулу (Карсавин, жив).»
«Связь с Ленинградом через Алексеева — обмен на западную литературу. Канал — Хохлов-курьер. Координация в Москве — Дмитрий Сергеевич = Ставровский.»
«Терентьев — выше всех в этой схеме. Москва, министерство.»
Я смотрел на свои записи. Это была — карта.
Я положил тетрадь обратно под матрас. Лёг. Через какое-то время заснул.
Глава 11
В субботу девятнадцатого января мы с Гореловым приехали в отдел в восемь.
Суббота — рабочий день, но короткий. До часу. Мы сели за свои столы, разложили папки.
— Сегодня, — сказал Горелов, — поднимаем дело Потапова заново. Полностью. И — начнём составлять план следственных действий. Совместно с прокуратурой. Ирина обещала зайти к десяти.
— Хорошо.
Я открыл свой блокнот — тот, в котором уже за последнюю неделю накопилось много. Терентьев. Ставровский. Маевский (Свердловск, убит). Карсавин (Тула, жив). Сторожев. Хохлов. Алексеев. Гинзбург. Имена, имена.
— Юр.
— Что?
— Я хочу начать с двух направлений. Первое — водитель Потапова, тот, кого мы нашли в областном центре. Едем к нему на следующей неделе, опросим заново — теперь у нас есть имена, можно показать фотографии. Второе — переписка Потапова. Если он звонил в ЦК Терентьеву — где-то остался след. Через коммутаторы, через журналы переговоров. Это можно поднять.
— Это можно. Через знакомых на телефонной станции — попрошу. Только тихо.
— И — третье. Тело. Эксгумация.
Горелов посмотрел на меня.
— Это решает прокуратура.
— Знаю. Спрошу у Ирины.
В десять Ирина пришла в отдел. В пальто, с папкой под мышкой. Здоровались сдержанно — мы оба знали, что в коридорах слышно. Но я видел — она светится тихо. Что-то изменилось после пятницы.
Сели у нас в кабинете. Я закрыл дверь.
— Я говорила с Иваном Михайловичем, — сказала Ирина. — С нашим прокурором района. Он подписал постановление о проведении следственных действий по делу Потапова в полном объёме. Пока — без эксгумации, эту часть надо обосновывать отдельно.
— Понял.
— Допрос Громова — на той неделе. Я еду с тобой.
— Хорошо.
— Свидетели — водитель в областном центре, плюс кого ещё подберём. С Лапшиным — отдельный вопрос, он в Ростове. Когда едешь?
— Думаю — в феврале. Сейчас ещё не время.
Горелов кивнул.
— И — Ирина, — сказал он, — мы тут думаем над переписью звонков Потапова за осень семьдесят четвёртого. Возможно ли получить?
— Архив телефонной станции. Это запрос — через прокуратуру, по моей подписи. Сделаю.
Я смотрел на неё. Она была — собранная, рабочая. Не та, что в пятницу в ресторане. Сейчас — прокурор. Это нравилось мне обеим сторонами: и тем, как она работает, и тем, что вечером может стать другой.
К одиннадцати мы расписали план. Ирина ушла. Мы с Гореловым сели разбирать архив.
В одиннадцать тридцать в кабинет ворвался Петрухин — не своим обычным тоном, а взволнованно.
— Воронов!
— Что?
— На Лесной — драка ночью. Сторожа со второй базы избили. Тяжело.
Я замер.
— Сторожева?
— Виктора Сторожева. В Заречной больнице. Жена утром нашла, не пришёл со смены. Прибежала на базу — там его в углу, без сознания. Скорая увезла, доложили нам.
Я встал.
— Поехали.
— Куда?
— В больницу.
Заречная больница — небольшое двухэтажное здание на окраине, серые стены, скрипучие коридоры. Сторожев был в палате на четверых, у окна. На лице — синяки, повязки. Сломаны рёбра, сотрясение. Левая рука в гипсе.
Он спал. Жена сидела рядом — маленькая женщина, в шерстяной кофте, с заплаканным лицом.
Я представился. Она кивнула.
— Когда привезли?
— Утром, в восемь. Скорая ехала минут двадцать. Хирург сказал — рёбра, сотрясение, гематомы. Жить будет, но — побои тяжёлые. Месяц в больнице, минимум.
— Кто его нашёл?
— Я. Не пришёл со смены — он всегда в семь возвращается. В восемь я пошла на базу. Сторожка пустая. Я — за неё, в дворик. Лежал в углу, у забора. Без сознания.
— Вы видели — кто?
— Никого. Двор — пустой. Только следы на снегу — троих. Уходили в сторону переулка.
— Сейчас он говорит?
— Говорит — но плохо. То в сознании, то нет. Хирург сказал — приходить в себя будет день-два.
Я кивнул. Мы с Горелов отошли в коридор.
— Юр. Это они.
— Почти точно. Ставровский — приезжал в декабре, проверял. Сторожев молчал, но Ставровский его «отметил». В январе — прислали группу.
— Не убили.
— Не успели. Или — не хотели. Возможно — это предупреждение. Сторожеву и через него — нам.
Я подумал.
— Юр. Его нужно перевести.
— Куда?
— К родственникам — у него же кто-то должен быть. В другом городе.
— Сестра у него в Ярославле, я видел в личном деле.
— Когда выпишут — отправим. До этого — охрана у палаты.
— Как организуем?
— Через Нечаева. Скажу — нужна охрана для свидетеля по делу Потапова.
— Сделаем.
В отделе я зашёл к Нечаеву. Объяснил ситуацию. Нечаев слушал, не перебивал.
— Сторожев — твой источник?
— Был. Источник, не агент. Я с ним разговаривал в пивной на прошлой неделе — без протокола.
— Понятно. — Он вздохнул. — Воронов, это плохо. Это значит — система реагирует. Они показывают, что могут.
— Знаю.
— Охрану — обеспечу. У дежурного посту — два человека на смену, до выписки. Это два месяца, минимум. Это будет видно — что мы охраняем. Это будет давление на ту сторону — что свидетель под защитой.
— Спасибо.
— И — Воронов. Ты понимаешь, что после этого они на тебя могут
