свитер, джинсы.
— Алексей.
— Зашёл.
— Проходи.
Я прошёл. Снял пальто, сапоги. Она поставила чайник.
— Голодный?
— Не очень. У вас ужинал?
— Сама не ужинала. Сейчас — что-нибудь.
Я сел на кухне. Она доставала продукты. Я смотрел.
— Ира.
— М?
— Сторожева вчера избили. Тяжело. В больнице.
Она остановилась.
— Знаю. Юра по телефону мне сказал.
— Это они. Ставровский прислал.
— Я думала об этом весь день. Алексей — это будет на нас тоже. Раньше или позже.
— Да.
Она поставила сковородку. Посмотрела на меня.
— Я не отступлю. Уже сказала. Не повторяю.
— Знаю.
— Но — я хочу, чтобы ты знал: я готова. Если надавят — выдержу. Если попросят отступить — не отступлю. Если будут грозить лично — это уже моё личное, я отвечу.
— Ира.
— Что?
— Спасибо.
Она кивнула. Включила плиту.
Мы поели — простой ужин, картошка с яйцами, селёдка, чай. Сидели на кухне, говорили — про водителя Потапова, про новые имена, про работу. Она внимательно слушала, спрашивала, делала пометки.
К десяти посуда была убрана.
— Останешься? — спросила она.
Я подумал. Сказал то, что думал:
— Останусь — но не сегодня. Сегодня — я ещё не отошёл от Сторожева. Это не правильное время.
Она кивнула.
— В воскресенье?
— В воскресенье.
Я поцеловал её — в губы, коротко, без напора. Она ответила. Я ушёл.
На улице — мороз, минус двадцать. Я шёл домой, и в голове было тепло. Не от мороза — от того, что мы с ней оба понимали, чего ждём. И не торопились.
В среду и четверг — рутина. Архив, оформление протокола поездки в Заволжск, ждём ответ телефонной станции по запросу.
В пятницу пришёл ответ — из больницы. Сторожев в сознании. Просит видеть Воронова.
В пятницу вечером я был в больнице. Один — без Горелова, без Петрухина. Постовой пропустил. Жена сторожа сидела в коридоре, прижав платок к губам.
В палате я сел у его кровати. Он лежал — лицо с синяками, бледный, но смотрел.
— Воронов.
— Виктор.
— Пришли.
— Пришёл. Как самочувствие?
— Болит. Но — буду жить.
— Будете.
Он смотрел на меня. Долго.
— Я их видел. Перед тем как ударили.
— Кого?
— Троих. Один — высокий, светловолосый, без шапки несмотря на мороз. Кличка — слышал, как назвали — Чуня.
— Чёрнышев?
— Имени не знал. Кличка — да, слышал, как один сказал «Чуня, кончай его». Меня били втроём.
— Узнаете на фотографии?
— Узнаю.
Я записал. Завтра — попрошу Хоря добыть фотографию Чуни. Через своих, тихо.
— Виктор. Когда выпишут — мы вас отправим к сестре в Ярославль. Безопаснее.
— Согласен.
— До тех пор — охрана у двери.
— Видел.
— Жене скажете — никому ничего не рассказывать про вас. Ни друзьям, ни родственникам, никому. Даже что в Ярославль уезжаете — только когда уедете.
— Скажу.
Он помолчал.
— Воронов.
— Что?
— Я подумал, пока лежал. Если бы я с вами тогда не разговорился в пивной — меня бы это всё равно настигло. Чуня бы пришёл, отметил, прибил тихо. Я бы не знал — кто и почему. Сейчас — знаю. И — ваши люди защищают.
— Спасибо.
— Не за что.
Я попрощался. Вышел.
В субботу и воскресенье я был дома. В воскресенье вечером пошёл к Ирине.
Она ждала — горел свет на кухне, она готовила. Открыла, не удивилась.
— Заходи.
Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она вернулась к плите. Я сел на кухне.
— Алексей.
— М?
— Сегодня — оставайся.
— Я знаю.
Она повернулась, посмотрела на меня. Подошла. Я встал, обнял её.
Мы стояли долго. Не двигались. Просто — стояли близко, и я чувствовал её дыхание под свитером, и она моё. Это было — простое и тёплое.
— Я готовила куриный суп, — сказала она тихо.
— Поедим.
— Поедим.
Мы поужинали. Тихо, без лишних слов. Она рассказывала — про мать в Сочи, та звонила в субботу, простужена. Я — про Нину Васильевну, которая в выходные впервые за два месяца выходила в городской парк, гулять.
После ужина — мыли посуду. Я мыл, она сушила. Это было — обычное дело, но я делал его в первый раз с ней, и от этого — не обычное.
К одиннадцати — пошли в комнату.
Я не буду описывать ночь.
Скажу только — было хорошо. И — было правильно. Мы оба знали это, не словами.
Утром я проснулся первый — она ещё спала, лицом к окну, волосы рассыпаны по подушке. Я смотрел на неё минуту. Потом тихо встал, оделся. Дошёл до кухни — поставил чайник.
Она пришла через десять минут — в халате, заспанная.
— Кофе сделаешь?
— Уже сделал.
— Спасибо.
Мы пили кофе. Молча. Иногда — улыбались друг другу, через стол.
— Алексей.
— Что?
— Это — хорошо.
— Это — хорошо.
В семь тридцать я ушёл. До отдела пешком — двадцать минут. По дороге — снег, мороз, обычный понедельник. Я шёл и думал — что это было. И — что это есть.
Я не нашёл слов. Просто — было.
В отделе всё было по-обычному. Горелов сидел за столом, кивнул мне. Петрухин что-то делал на коммутаторе. Я повесил пальто, сел.
— Доброе утро.
— Доброе.
Никто ничего не сказал. Никто ничего не показал. Но я знал — Горелов всё видит. Возможно, видел уже неделю — видел по тому, как мы с Ириной обмениваемся взглядами. Сейчас — увидел окончательно.
И не сказал.
Это было — за нас, не от нас. Краснозаводский этикет: знаешь — молчишь, пока не спрашивают.
К десяти Ирина пришла в отдел — по делу, по запросу телефонной станции. Сидели у нас в кабинете втроём, разбирали ответ.
Архив телефонной станции прислал — журнал переговоров с заводского коммутатора Савченко за октябрь-ноябрь семьдесят четвёртого. Там были звонки в Москву — несколько, пометки «ЦК», «Министерство», «Управление». Ирина проверила — в одном из звонков Терентьев обозначен по фамилии. Связь подтверждена документально: Потапов звонил Терентьеву в октябре семьдесят четвёртого, шестнадцатого числа, продолжительность семнадцать минут.
Это был — документ. Не свидетельские показания, не догадки, а — официальная запись.
— Этого достаточно для протокола, — сказала Ирина. — Я его приобщаю к делу.
—
