к всплескам ярости Рукавишникова был привычен. Он просто положил руку на плечо промышленника, и Иван Васильевич вдруг успокоился.
— Так я с вами ехал, откуда мне знать, где они сейчас, — всхлипывая, ответил Поликарп.
Тут из-за плеча Зверева появился писарь и тонким голосом произнес:
— Они в штольню пошли. Господин горный инженер с дамой. А два мужика получили деньги и с господином чиновником уехали.
— В какую именно? — уточнил Рукавишников.
— Да не знаю. Дама переоделась в мужскую одежду, вон там, — он кивнул на дверь в другую комнату, — оставила шляпку и перчатки. И платье еще. Потом взяли ружья, лампы, веревки и пошли.
— И где их искать⁈ — Зверев озадаченно потер подбородок.
Я прошел в комнату, где остались вещи женщины, как я предполагал, сестры Боголюбского, той самой Александры. На полу стоял небольшой саквояж, сверху лежала шляпка и рядом, небрежно брошенные на стул, перчатки изх тонкой кожи.
Взял перчатку, вышел из конторы, сунул Волчку под нос.
— Волчок, искать! — приказал ему.
Он втянул воздух и, сосредоточенно вынюхивая след, побежал к штольням.
— Смотри-ка, к чудскому руднику идет. Там Демидов когда-то пытался ковыряться да бросил, как только у него десяток рабочих пропало. Давно было, — на ходу рассказывал Рукавишников.
Я бежал за Волчком и не прислушивался. Зверев проводил нас до черного зева раскопа и остановился.
— Я дальше не пойду. Случится что — мне и отвечать, и выручать, — он посмотрел на казаков. — Вы двое обыщите тут все вокруг. Григорий, ты с Иваном Васильевичем, головой отвечаешь и за него, и за Федора.
— Ну нет, я на это не подряжался, — Григорий отступил на шаг. — Мы люди вольные, а под землю я не полезу.
— А если приказ? — настаивал Зверев.
— Если только атаман прикажет, и если только с краю. Мы этому не обучены, не наше это, — не уступал казак.
— Да черт с вами, — махнул рукой Зверев и крикнул:
— Иван Васильевич, Федя!
Мы уже углубились в раскоп, его крик эхом прокатился над нами и ушел в глубину шахты.
Он догнал нас с уже зажженными лампами.
— Новейшие карбидные лампы, — пояснил он. — Засс их немного улучшил, горят ровно и долго. И давайте только по краю глянем. Потом уже с людьми пойдем и с запасами. А то ни веревки сейчас, ни воды с собой нет.
Он хотел пойти первым, но я не дал.
— Волчок вас не послушает, — сказал я и, отодвинув его плечом, пошел первым.
Свет от входа падал на потолок, на стены, в легком полумраке была видна каждая складка породы в старой штольне. Отчетливо были видны две пары следов, змеящихся в пыли под нашими ногами. Прикинул, размер примерно сорок пятый и тридцать седьмой. Попытался вспомнить, какими были ноги у того ряженого жандарма в Хмелевке, но не смог. А вот глаза его помню хорошо, наглые, бешеные даже…
— Недавно прошли, — заметил Рукавишников и его бас запрыгал эхом, ударяясь о стены.
— Небезопасно преследовать с такой слабой экипировкой, — еще раз предостерег моего деда Зверев. — И не умно. Иван Васильевич, давайте повернем назад?
— Ну нет уж, — упрямо заявил старик. — Хотя бы посмотрим, что они тут ищут. Да и не с пустыми руками мы, уж револьверы-то я захватил. Да и ты, Дмитрий Иванович, тоже не безоружный… — он помолчал и окликнул меня:
— Федька, не рвись так вперед!
Я бы и рад послушаться, но Волчок упрямо тянул поводок, едва не срываясь на бег и тихонько поскуливая. Отцепил поводок и, сам не зная, зачем, снял с его ошейника цепочку с камнем и колокольчиком. Надел на шею. Волчок унеся вперед, не слушая команд. Побежал за ним, беспокоясь не столько за себя, сколько за него.
Тьма накрыла мгновенно, стоило только завернуть за поворот. И тут же из-под ног ушла почва. Я почувствовал, что лечу и только успел крикнуть спутникам:
— Стойте!
Уже приготовился проститься с жизнью, как кто-то схватил меня за руку, удерживая на весу. Я поднял вторую руку и крепко вцепился в кожаный рукав спасителя. И только потом понял, что ни у Рукавишникова, ни у Зверева нет такой одежды. На них обычные дорожные костюмы из льняной ткани.
Человек, пришедший на помощь буквально в последнюю минуту, медленно спускался вниз, прижимая меня к краю трещины.
Очень скоро я почувствовал под ногами опору. Человек подтолкнул вперед.
— Кто ты? — тихо спросил я, но ответа не получил.
Свою лампу я оставил наверху, у того, кто шагал рядом, тоже не было осветительного прибора. Да даже обычного факела в руках. Но он шел уверенно, подталкивая меня в нужном направлении. Видит в темноте? Через пару поворотов мы вышли на свет, яркий, до рези в глазах. Я рефлекторно зажмурился. А когда открыл глаза, то у меня просто перехватило дыхание.
Этого не может быть!
Глава 20
Стоял в ущелье, отвесные скалы уходили куда-то в небо, облака были низко, и вроде бы должно быть сумрачно. Но вокруг все сверкало, искрилось, переливалось золотом. Золотой песок был везде. Я стоял на нем, утопая по щиколотку в золотой охре. Золотая пыль водопадом сыпалась со скал — водопадами, широкими потоками, мелкими ручейками, тонкими струйками. Над дном ущелья стояла пыльная взвесь — золотая. Этого просто не может быть! Ветра должны выдуть здесь все, вылизать камни, вычистить каждую щель, каждую трещину в скалах. Но верь — не верь, а я видел это своими глазами. Смотрел на золотые потоки и думал, что глаза врут.
— Утонуть можно, — сказал человек, удержавший меня от падения.
Хотел оглянуться, но услышал:
— Не оглядывайся. Не пришло время. Если увидишь, пути назад не будет. А это… Возьми, сколько унесешь. Но не больше, чем нужно.
— Там — Беловодье? — спросил я, кивнув на самый широкий поток золотой пыли, настоящий водопад.
— Беловодье — там, где твоему сердцу спокойно, где ты чувствуешь, что ты дома. А это — просто золото, — ответил человек за спиной. — Бери, сколько тебе нужно. Но — не больше.
Я достал мешочек с кусочками сала для Волчка, но подумал, что еда сейчас куда важнее, чем золото. Даже не для себя, Волчок где-то здесь, прибежит, наверняка голодный. Поэтому просто подставил ладонь под струйку золотой пыли и просто насыпал в карман. Не столько как конкретно золото, сколько как доказательство. Чтобы было, что показать, когда выйду к людям. Если выйду…
Свет пропал, в ущелье заполз туман, густой, по концентрации похожий на кисель. Он скрыл все.
Пальцы, державшие мое плечо, разжались. Я оглянулся —
