махали шапками, женщины плакали, дети смеялись. Я стоял на крыльце и смотрел на это море лиц, и чувствовал, как уходит страх. Не весь, но большая его часть.
— Готовьтесь, — сказал я. — Проверяйте ружья, копите запасы, учите детей, как вести себя при обстреле. Но не бойтесь. Страх — плохой советчик. Лучше работайте. Работа — вот что спасёт нас.
Люди начали расходиться, но я задержал Рогова и Лукова.
— Надо усилить дозоры на берегу. Если увидят английские корабли — сразу ко мне.
— Сделаем, — кивнул Рогов.
— И проверь ополчение. Чтобы каждый знал своё место на стенах.
— Уже проверил. Всё в порядке.
— Хорошо.
Дни потянулись в напряжённом ожидании. Город жил своей жизнью, но чувствовалось, что все ждут. Ждут вестей, ждут врага, ждут, когда что-то случится. Обручев докладывал, что железная дорога почти готова, осталось уложить последнюю версту рельсов. Братья Петровы собирали паровоз, обещая к концу месяца запустить его в пробный рейс. Ван Линь получил ответ из Китая — купцы на юге соглашались на прямые поставки, но просили золото вперёд.
Я сидел в кабинете, просматривая донесения, когда в дверь постучали. Вошла Елена.
— Ты не спал всю ночь, — сказала она.
— Не спал.
— Павел, ты убьёшь себя.
— Не убью. — Я отложил бумаги. — Просто надо многое успеть.
Она подошла, села на край стола.
— Люди говорят, что будет война. Это правда?
— Не знаю. Но надо быть готовыми.
— А если она начнётся? Что тогда?
— Тогда мы будем воевать. И победим.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом взяла за руку.
— Я верю в тебя. Все верят. Ты — наша надежда.
Я усмехнулся.
— Надежда — это плохая стратегия. Надо готовиться.
— Готовься. Но не забывай, что у тебя есть я. И что я жду тебя домой.
Она поцеловала меня в лоб и вышла. Я остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и думал о том, что, наверное, это и есть самое главное. Не стены, не пушки, не золото. А люди, которые верят в тебя. И которые ждут.
Через три дня разведчики Токеаха донесли, что на юге, у мексиканской границы, замечены английские корабли. Три фрегата и один линейный корабль. Они шли на север, держась далеко от берега, но направление было ясно — Русская Гавань.
Я приказал усилить дозоры на стенах, проверить пушки, раздать ополченцам ружья. Рогов вывел солдат на позиции, Луков занял свой пост у ворот. Город замер в ожидании.
Корабли появились на рассвете. Четыре тёмных силуэта на фоне розовеющего неба. Они шли медленно, словно нехотя, разворачивались в линию, готовясь к атаке. На флагмане взвились сигнальные флаги.
— Ждут, — сказал Рогов, стоявший рядом со мной на стене.
— Чего?
— Наверное, хотят, чтобы мы первыми выстрелили. Тогда у них будет повод.
— Не дождутся.
Мы стояли и смотрели, как корабли подходят ближе. Полмили. Четверть мили. Ещё ближе. Люди на батареях замерли у пушек, ждали только команды.
— Павел Олегович, — голос Рогова дрогнул. — Ещё немного, и они войдут в зону поражения.
— Жди.
Корабли остановились в трёхстах саженях от берега. С флагмана спустили шлюпку. В ней — офицер, те же, что и в прошлый раз, лейтенант Смит.
Шлюпка подошла к пирсу. Смит поднялся на берег, огляделся. Толпа на причале молчала, глядя на него.
— Господин Рыбин, — сказал он, подходя. — Я принёс вам послание от командующего эскадрой.
Он протянул запечатанный конверт. Я взял, сломал печать. Внутри был лист бумаги, исписанный каллиграфическим почерком.
«Русской Гавани. Адмирал Хотэм, командующий эскадрой Его Величества в Тихом океане, предлагает вам сдать оружие и покинуть территорию, которая не принадлежит Российской империи. В противном случае мы будем вынуждены применить силу. Время на размышление — сутки».
Я прочитал, усмехнулся и разорвал письмо на четыре части.
— Передайте вашему адмиралу, — сказал я, глядя в глаза Смиту, — что мы не сдадимся. И что если он нападёт, пожалеет. У нас есть пушки. И мы умеем в них стрелять. Проверяли.
Смит побледнел, но сдержался.
— Вы совершаете ошибку, господин Рыбин.
— Свои ошибки я исправляю сам, — ответил я. — А чужие — не моя забота.
Он развернулся и ушёл. Шлюпка отчалила, повезла его обратно на флагман.
Мы стояли на стене и ждали. Час, другой, третий. Корабли не двигались, только сигнальные флаги менялись, передавая какие-то команды.
— Что они делают? — спросил Луков.
— Думают, — ответил я. — Прикидывают, стоит ли связываться.
На закате корабли снялись с якоря и медленно двинулись на юг. Люди на стенах провожали их криками и свистом. Кто-то стрелял в воздух, кто-то просто стоял и смотрел.
Я смотрел, как английские корабли исчезают за горизонтом, и думал о том, что это не конец. Они вернутся. Через месяц, через два, через год. Но теперь мы знали, что нас ждёт. И мы были готовы.
Стены стояли крепкие. Пушки смотрели в море. Люди работали, не покладая рук. Город жил.
Глава 17
Солнце вставало над океаном багровым шаром, и уже к восьми утра начинало припекать так, что мостовые нагревались, воздух над ними дрожал, и даже чайки, обычно кружившие над портом с утра до вечера, прятались в тени складов. Город жил своей жизнью — стучали молоты в мастерских, дымили трубы лесопилки, на причалах грузчики перетаскивали тюки и бочки. Но над всем этим висело напряжение, которое с каждым днём становилось всё ощутимее.
Я разбирал утренние донесения, когда Луков вошёл без стука — верный признак, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Штабс-капитан за последние недели осунулся, под глазами залегли тени, но двигался он всё так же стремительно, а взгляд оставался цепким.
Листок, который он положил передо мной, был исписан мелким почерком Финна. Дозорные заметили странности в поведении американского купца, прибывшего из Бостона на шхуне «Мэри Энн». Капитан Сэмюэль Браун трижды за два дня приближался к береговым батареям, делал зарисовки в блокноте, расспрашивал портовых грузчиков о расписании патрулей. Вопросы задавались между делом, небрежно, но слишком уж настойчиво для случайного любопытства.
Финн приметил его в первый же день, а накануне проследил лично. Его вывод был однозначен: человек явно не простой торговец. Слишком внимателен к деталям, слишком хорошо ориентируется в военных вопросах.
Я подошёл к окну. В порту, у причала
