Там, за стенами, ждали люди, которые могли стать союзниками. Или трупами. Всё зависело от того, решусь ли я. За Гавань я не боялся. Наши так встретят этих бандитов, что им Ад курортом покажется.
— Завтра ночью, — сказал я. — Подойдём к стенам, когда луна сядет. Твои люди открывают ворота, мы входим. Без шума, без стрельбы, пока не займём центр. Потом — как пойдёт.
Виссенто кивнул:
— Я пойду с тобой.
— Ты едва стоишь на ногах.
— Я пойду, — повторил он. — Это мой город. Я должен быть там.
Я не стал спорить. Хочет — пусть идёт. В любом случае авантюра, как ты на неё ни посмотри.
Ночь была безлунной, когда мы подошли к стенам. Тучи закрыли звёзды, ветер нёс пыль, заставляя сторожей жмуриться и прятать лица. Я лежал в мокрой от росы траве, в двадцати шагах от северных ворот, и считал удары сердца.
Рядом замер Виссенто. Он дрожал — то ли от холода, то ли от возбуждения. Сокол где-то справа, Токеах слева — я чувствовал их присутствие, хотя не видел в темноте.
Где-то в городе залаяла собака. Ей ответила другая. Потом тишина.
Я смотрел на ворота, на тёмную массу дерева, за которой ждал враг. С той стороны должен был быть Диего, пекарь. Если он не справится, если его схватили — мы войдём в город с боем, но до этого доводить не хотелось.
Время тянулось, как смола. Я считал про себя: раз, два, три…
Скрипнула калитка. Тихо, будто мышь прошуршала. Потом ещё раз. И тишина.
Я поднял руку, давая знак. Сзади зашевелились, заскользили тени.
Виссенто рванул первым. Я за ним, стараясь ступать бесшумно, но земля здесь была сухой, каждый шаг отдавался шелестом. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы протиснуться человеку. За ними стоял Диего — толстый, лысый, с топором в руках. Увидев Виссенто, он выдохнул и перекрестился.
— Сеньор, живой…
— Потом, — перебил я. — Где стража?
— В караулке, у северной башни. Четверо, пьют. Я подмешал им в вино снотворное, но надолго не хватит.
— Веди.
Мы скользнули в темноту узкой улицы. Город спал, но сон его был тревожным — в некоторых окнах горел свет, за ставнями угадывались голоса. Люди боялись, не спали, ждали.
Караулка оказалась низкой мазанкой у подножия башни. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился храп. Я заглянул — четверо вповалку на полу, пустые бутылки, объедки. Спали крепко.
— Вязать, — шепнул я Соколу. — И в рот кляпы. Живыми возьмём, пригодятся.
Казаки бесшумно втекли внутрь. Через минуту враги уже лежали связанные, с тряпками во рту.
Мы двинулись дальше. К площади, к дому Мартинеса, к центру города, где решалась судьба. Площадь встретила нас тишиной и пустотой. Только фонарь у колодца горел, да ветер гонял пыль по булыжникам. Дом Мартинеса — бывший особняк Виссенто — темнел громадой в два этажа, с запертыми ставнями и запертой дверью.
— Там, — шепнул Виссенто, указывая на боковую калитку. — Через сад можно войти в кухню. Прислуга спит отдельно.
Я кивнул Токеаху. Индеец с двумя своими людьми растворился в темноте сада. Мы замерли, ожидая.
Минута. Две. Где-то в городе закричал петух — спросонья, перепутал день с ночью. Ему ответила собака.
Потом из сада донёсся приглушённый вскрик, короткая возня — и тишина.
Я выдохнул. Токеах не промахнётся. Калитка открылась. Индеец стоял на пороге, вытирая нож о штанину.
— Четверо слуг, двое охранников. Спят теперь вечно.
— В доме?
— Окна второго этажа светятся. Там Мартинес и его люди. Пьют, судя по голосам.
Я оглянулся на Сокола. Казак уже раздавал указания: половина остаётся снаружи, остальные заходят.
Лестница скрипела под ногами, как старая телега. Я шёл первым, с пистолем в одной руке и саблей в другой. За мной — Виссенто с ножом, Сокол с карабином, Токеах с томагавком. На втором этаже горел свет, слышались голоса — пьяные, развязные.
— … русские ушли, я вам говорю, — донёсся чей-то говор. — Трусы, как и все северяне. Завтра идём на север, за золотом.
— А Виссенто? — спросил другой.
— Виссенто сдохнет в подвале. Или я сам его прирежу, когда напьюсь.
Я рванул дверь ногой.
Комната была большой, бывшая спальня хозяина, теперь превращённая в штаб. Посреди — стол, заставленный бутылками и объедками. Вокруг — человек десять, все при оружии, но расслабленные, пьяные, не ждавшие беды.
Мартинес сидел во главе стола. Молодой, красивый той злой красотой, что бывает у хищников. В руке бокал с вином, на поясе — дорогой пистоль. Увидев меня, он дёрнулся, но было поздно.
— Стоять! — рявкнул я. — Руки на стол!
Один из его людей схватился за ружьё. Токеах метнул томагавк — тот врубился наёмнику в плечо, повалив на пол с воем. Остальные замерли.
Мартинес смотрел на меня. В глазах его не было страха — только бешенство и гордость.
— Русская свинья, — выплюнул он. — Думаешь, победил? Завтра здесь будет армия из Соноры. Тебя повесят как пирата.
— Заткнись.
Я шагнул к нему, выбил пистоль из кобуры, схватил за воротник и рванул на себя. Он попытался ударить — я перехватил руку, вывернул, заставил упасть на колени.
— Где ключи от подвала?
— Пошёл ты…
Сокол подошёл, не спеша, примерился и ударил его рукоятью в лицо. Мартинес брызнул кровью, но не закричал — только зарычал, как зверь.
— Ключи, — повторил я.
Он молчал. Тогда Виссенто вышел вперёд. Бывший глава города смотрел на своего мучителя с такой ненавистью, что даже я на мгновение отступил.
— Я сам их найду, — сказал он тихо. — А с тобой мы поговорим потом. Наедине.
Мартинес дёрнулся, но Сокол держал крепко.
— Обыскать дом, — приказал я. — Найти всех, кто заперт. Живыми. Токеах — твои люди на улице, не дай никому уйти.
К рассвету город был наш. Без единого выстрела. Без большого боя.
Люди Мартинеса, застигнутые врасплох, либо сдались, либо разбежались по домам, переодеваясь в гражданское. Местные, увидев нас на улицах, сначала прятались по углам, а потом, когда узнали Виссенто, начали выходить, креститься, обнимать его.
К полудню мы отперли подвал. Там, в темноте и вони, сидели семеро — те, кто отказался присягать Мартинесу. Торговцы, ремесленники, один священник. Все живы, все на ногах, хоть и еле держатся. Альвареса и Родригеса нашли в домах под охраной. Оба были
