Что уж тут говорить, особенно если вспомнить, каким вообще было население Черногории. Сто двадцать, максимум сто тридцать тысяч человек… Площадь всего четыре с небольшим тысячи квадратных километров. В сравнении с Черногорией те же Ганновер или там Саксония казались настоящими гигантами что по площади, что по населению. Ну а сравнивать какое-никакое, а княжество с давней историей и ухитряющееся оставаться независимым от Османской империи и даже воевать с ней с такими европейскими карликами как те же Люксембург или Монако… даже как-то неприлично.
Маленькое размерами и невеликое численностью населения, княжество, тем не менее, играло очень важную роль в планах империи в целом и Виктора Станича в частности. А Стэнли О’Галлахан был верен прежде всего именно Станичу, как человеку, давшего ему богатство, цель в жизни и множество не способных забыться приключений, в сравнении с которым все его ганфайтерские похождения казались такими… незначительными. Если раньше он выслеживал одного или двух людей, стремясь всадить в них пулю до того, как они возьмут на мушку его самого, то теперь он охотился на совершенно иную добычу. Не один человек, а целые государства оказывались «на мушке» пусть не у него лично, но у того, на кого он работал. И оплата за успешную «ликвидацию цели» была уже не в каком-то числе серебряных долларов, а славой, почестями, ощущением собственной значимости и причастности к делам, способным изменить мир вокруг него. Ради этого стоило жить и рисковать.
Прибыв же сюда, в Черногорию, Стэнли, как ему и было приказано, стал устанавливать рабочие отношения с князем Николой Петровичем-Негошем. А поскольку через трансатлантический телеграфный кабель шли, хоть и несколько кружным путём, шифровки из Ричмонда — оторванным от метрополии он себя не ощущал. Никакого сравнения с Трансваалем, когда вокруг, за стенами посольства, исключительно диковатые буры, а инструкции из Ричмонда поступают настолько редко, что почти всё приходится делать самостоятельно. Принимать решения особенно. Потому просто никакого сравнения с прежней точкой приложения сил.
Если как следует поразмыслить, отличие Цетинье от Претории, столицы Трансвааля, было не так велико. Патриархальный, суровый, привыкший к окружающей угрозе и привычный всегда носить с собой оружие народ. Разве что тут, в Черногории, сельское хозяйство было иным, да такой жуткой, удушающей жары не наблюдалось.
Зато окружение что Черногории, что Трансвааля — как раз то, что лучше всего отдать врагам. Там, в Африке — зулусы, гриква и иные черномазые. Здесь, рядом с Черногорией — османы, любящие зверствовать так, что от негров по дикарству своему почти не отличались. Только османов было… не то чтобы больше. Скорее уж они являлись гораздо более опасными. Зулусы были просто в огромном числе. Османы, те, кроме числа, обладали большим количеством современного оружия, а ещё, как ни странно, поддерживались элитами Франции, Британии и нескольких иных европейских игроков, менее значимыми.
Почему так случилось? На этот вопрос О’Галлахан хоть и старался найти для себя ответ, но сделать этого так и не мог. До конца не мог, поскольку и читать умные книжки за последние годы приучился, и с понимающими людьми не раз и даже не десяток раз на эту и близкие темы вёл разговоры. Однако стоило принимать именно ту реальность, которая была вокруг. Вот Стэнли и принимал, строя общую линию исходя из того, что Британия и Франция почти в любой ситуации будут поддерживать вовсе не черногорцев, а османов, несмотря на все те бесчинства, которые эти случайные на землях бывшей Византии создания творили, творят и творить будут. А его задачей было сделать период «творить будут» как можно более коротким.
В одиночку? Исключительно мирно-дипломатическими средствами? Вовсе нет! Иначе не оказались бы в княжестве экспедиционный корпус генерала Барксдейла, а в арендованном у Австрии на длительное время Которе — броненосная эскадра адмирала Сэммса. Дипломатия, корпус, броненосная эскадра — именно этот триумвират должен был устроить Черногории взлёт, ну а Османской империи, соответственно, падение в грязную лужу, поближе к противно хрюкающей свиноте.
События в Подгорице, а именно рейд туда двух усиленных чет, сожжение тюрьмы Юсовача, казнь замаравшихся в разной грязи османских чиновников, уничтожение гарнизона и разгром административных и военных зданий — это стало началом действительно серьёзных событий. Сперва были попытки дипломатического давления, но от функционеров невысокого ранга. Почему невысокого? Так Османскаая империя официально не собиралась признавать Черногорию, считая княжество мятежной территорией, и в обычных случаях с дипломатическими миссиями в княжестве появлялись паши из Шкодерского санджака, а теперь вилайета.
Но то обычные и почти обычные случаи, а сейчас, когда на землях княжества оказался полноценный корпус с современным оружием и личным составом из прошедших войну либо войны ветеранов… Османский великий визирь понял, что абы кого не послать. Вот и отправил чрезвычайным посланником печально знакомого черногорцам Омера Люфти-пашу. Того самого, который вообще то совсем не Омер, а Михаил Латас, серб из Австрии. По крови серб, но на деле — предатель крови и вообще всего, что должно было быть близко даже не славянину, а просто европейцу. Предатель, добровольно выбравший стать османским прислужником. И, как многие ему подобные регенаты, многого добившийся, используя разум и хитрость, беспринципность и понимание того, как мыслят европейцы. Насчёт мыслить же, как известно, у османов по крови всегда были очень большие сложности, что они раз за разом доказывали в войнах и мирной жизни.
Сначала теперь уже Омер-паша — ислам принял легко и непринуждённо — делал карьеру, подавляя различные восстания. Сирия и Албанпя, Курдистан и мусульманская Босния. Там, признаться, ни одну из сторон жалко не было. Грызутся холуи султана между собой и дьявол с ними. Как говорит министр Станич: «Чем больше трупов такой породы набросают — тем воздух вокруг чище окажется!» Но потом этого зарекомендовавшего себя карателя перекинули в другое место. Сюда, в Черногорию. Однако сначала у него разгуляться не получилось. В начале пятидесятых России достаточно было грозно цыкнуть и османы, поджав хвост и печально обосравшись, улепетнули обратно в свои пашалыки.
А затем была Крымская, она же Восточная, война. Там этот самый Омер-паша командовал Дунайской армией и, хоть получал от русских войск чувствительных пинков,в сравнении с другими османскими генералами, показал себя заметно лучше. Оттого и получил звание сардарекрема, то есть османского аналога фельдмаршала. Воевать против русской армии, которая как бы с самого начала и без каких-либо перерывов сражалась в том числе за интересы балканских славян? Ренегата это совершенно не беспокоило.
Потом, после завершения Крымской войны, снова участие в карательных операциях, только теперь в Мессопотамии. Ещё сильнее
