пытаясь вырваться из запертой коробки.
Пальцы на руках превратились в сплошное кровавое месиво. Рубашка сгнила и сползла грязными лоскутами.
Змий больше не был тем блестящим, уверенным в себе Альфонсо Исаевичем. В углу зловонного каменного мешка сидело истощенное, сломленное существо. Спутанные светлые волосы слиплись от грязи и пота. Впалые щеки обросли густой щетиной.
Фиалковые глаза навсегда потеряли свой надменный, расчетливый блеск. Теперь в них плескалось безумие — глубокое, темное и необратимое.
Хирург сидел на ледяном полу, обхватив руками худые колени. Он смотрел прямо перед собой, в абсолютную, непроглядную пустоту.
Губы мужчины мелко, непрерывно дрожали. Он монотонно, раз за разом, бормотал одну и ту же фразу, выстукивая ритм разбитым затылком о бетонную стену.
— Диаметр трубы восемьдесят сантиметров… напор упадет… диаметр трубы восемьдесят сантиметров… резервный коллектор…
Безумие заботливо укутало гения в свой мягкий, непроницаемый кокон. Система одержала победу. Мельница двадцать восьмого отдела переломала блестящий разум, превратив его в горстку серой пыли, навсегда запертой в подземельях холодного бункера.
Лязг тяжелого засова разорвал звенящую тишину камеры.
Полоса невыносимо яркого света ударила по воспаленным глазам. Ал судорожно сжался в комок. Доктор закрыл лицо перепачканными в крови и собственной грязи ладонями. Из пересохшего горла вырвался жалкий, скулящий звук. Сломанные ребра тут же отозвались тупой, пульсирующей болью.
В карцер шагнула смерть в безупречно скроенном сером костюме.
Мягкие шаги дорогих туфель эхом отскочили от влажного бетона. Виктор неторопливо остановился в центре крошечного помещения. Блондин с брезгливым любопытством оглядел камеру, словно оценивая ущерб, нанесенный ценному, но безнадежно испорченному имуществу.
Куратор плавно опустился на корточки. Мужчина оказался на одном уровне со сломленным узником. Тонкие пальцы, затянутые в белоснежную лайку, жестко приподняли подбородок хирурга.
Фиалковые глаза, мутные и наполненные животным ужасом, встретились с абсолютно пустым, арктическим взглядом из-под золотистых авиаторов.
— Вы меня разочаровываете, Альфонсо Исаевич.
Баритон комитетчика обволакивал пугающей, почти ласковой мягкостью.
— Ведете себя как неразумный, нашкодивший котенок, — Виктор чуть склонил голову набок. — Хозяин его кормит, дает кров, а он назло гадит мимо лотка. И искренне верит, что совершает великий акт неповиновения.
Змиенко попытался отдернуть голову. Но хватка идеальных пальцев была каменной. Врач лишь мелко, безостановочно дрожал, вжимаясь затылком в мокрую стену.
— Посмотрите на себя, — голос начальника отдела звучал ровно, без единой эмоции. — Блестящий столичный хирург. Венец биологической эволюции. И к чему вас привела ваша хваленая свобода выбора?
Золотистые стекла очков тускло блеснули в свете коридорной лампы.
— К грязному углу в бетонной коробке, — сам же ответил бессмертный. — Вы так отчаянно цеплялись за свои иллюзии. Любовь к отцу. Страсть к женщинам. Мораль.
Губы Змия слабо шевельнулись. Доктор попытался что-то возразить, цепляясь за ускользающие обрывки рассудка, но выдавил лишь нечленораздельный сип.
— Вы, люди, придаете этим концепциям слишком много значения, — куратор сочувственно вздохнул. — Вам кажется, что именно эмоции делают вас живыми. Но с точки зрения вечности — это просто системный мусор.
Блондин отпустил подбородок пленника. Мужчина изящным жестом достал из внутреннего кармана платок и брезгливо промокнул перчатку.
— Обычный биохимический шум. Набор случайных электрических импульсов в коре головного мозга, который заставляет кусок мяса мнить себя центром вселенной.
Виктор жестко усмехнулся, глядя на дрожащего гения.
— Ваш крошечный шунт… Ваш жалкий план побега по ржавым трубам… Вы всерьез думали, что этот акт биологического отчаяния способен остановить поступь нового порядка? Вы пытались вылечить историю скальпелем. Но история не нуждается в терапии. Она нуждается в безжалостной ампутации.
Начальник отдела плавно поднялся во весь свой подавляющий рост.
— Нет никакого великого замысла, доктор. Нет никакой высшей справедливости. Есть только холодная, хаотичная материя. И тот, кто способен придать ей идеальную форму.
Бессмертный посмотрел на съежившегося на полу человека сверху вниз.
— Мой генерал совершенен. В нем больше нет этой гниющей человечности. Он не будет страдать от мук совести, не предаст и не попытается сбежать. Он — чистое действие. А вы…
Куратор развернулся к выходу, бросив последние слова через плечо.
— Вы просто тупиковая ветвь. Ошибка природы, возомнившая себя творцом. Оставайтесь здесь, Альфонсо Исаевич. Наедине со своей хваленой свободой воли. Посмотрим, какую ценность она будет представлять, когда ваш разум окончательно сожрет сам себя в этой темноте.
Человек в сером костюме шагнул за порог.
Свет погас мгновенно. Тяжелая стальная створка с оглушительным грохотом встала на место. И в абсолютной тьме карцера вновь зазвучал лишь сухой, монотонный шепот сломленного хирурга, бесконечно отсчитывающего диаметр несуществующей трубы.
Резкий скрежет металла снова разорвал тьму.
Свет полоснул по глазам раскаленной бритвой. Змиенко забился в самый дальний угол карцера, царапая бетон стертыми в кровь пальцами. Доктор попытался спрятать лицо между колен, лишь бы скрыться от этого безжалостного сияния.
Шаги. Легкие, размеренные, пугающе спокойные.
Виктор снова стоял над изломанным гением. Бессмертный куратор сменил костюм — теперь на начальнике отдела была безупречная темно-синяя тройка, не допускающая ни единой складки.
— Артур Шопенгауэр любил повторять, что воля — это слепой, непреодолимый порыв, — мягкий баритон Крида заполнил крошечную камеру. — Вы читали его, Альфонсо Исаевич? Конечно, читали. Столичная интеллигенция обожает игры в пессимизм за бокалом дорогого коньяка.
Пленник тихо заскулил, зажимая уши грязными ладонями. Но голос палача проникал прямо в подкорку, обходя любые физические преграды.
— Вы думали, ваш саботаж — это проявление свободы воли, — комитетчик изящно оперся плечом о дверной косяк. — Какая наивность. Ваш бунт был лишь биологической судорогой. Инстинктом защиты стаи. Вы защищали отца, любовниц… Обычный животный рефлекс, который вы, люди, так высокопарно называете моральностью. Шопенгауэр был прав: вы рабы своей слепой воли к жизни. А мой генерал от нее абсолютно свободен.
Хирург затрясся крупной дрожью. Блондин попытался выдавить из себя ругательство, но губы выдали лишь влажный, булькающий хрип. Сломанные ребра горели адским огнем.
— Ницше провозгласил смерть бога, — Виктор сделал плавный шаг вперед, нависая над узником. — Он презирал сострадание. Называл его болезнью, которая заражает сильных и неумолимо тянет их на дно к слабым. Вы — идеальная иллюстрация, Змий.
Светлые авиаторы сверкнули в лучах коридорной лампы.
— Ваш блестящий разум заболел состраданием. Вы пожалели парализованного старика. Пожалели красивую секретаршу. Пожалели кусок мяса, который я превратил в совершенное оружие. И эта слабость сожрала вас заживо. Я же создал Сверхчеловека. Титанового бога новой эпохи, которому неведома ваша тошнотворная человеческая жалость.
Ал поднял мутный, лишенный осмысленности взгляд. Врач смотрел на идеальный силуэт начальника
