всё совещание вдруг подал голос Игумнов.
Тютюнник посмотрел на него чуть мягче, чем секунду назад смотрел на меня.
— Во-во! Ты-то, Антон, хотя бы внешне на нормального человека похож, — произнёс он. — Поэтому особенно не позорься. И держись от этого, — он неодобрительно кивнул в мою сторону, — на разумной дистанции. А то он тебя очень быстро плохому научит!
— Уже учит, — честно признался Игумнов, легко слив меня и даже не посмотрев в мою сторону.
В кабинете не стесняясь хохотнули. Даже Тютюнник криво осклабился.
После этой безобразной выходки моего напарника стал обстановка разрядилась окончательно. Дальше пошла рабочая рутина. Уточняли детали. Кто именно и в каком АТП будет проявлять чудеса сыска. Через кого получится быстрее пробить междугородние маршруты. Надо ли сразу подключать городскую уголовку или пока обойтись своими силами. Дабы раньше времени не вспугнуть злодея. И стоит ли поднимать на ноги диспетчеров автовокзала или сначала аккуратно поработать с их рабочими бумагами. Я настаивал, что сначала тихо собрать документацию, а уже потом выходить на людей. Тютюнник с этим согласился. Потом заговорили о старых делах. Борис вспомнил какой-то давний эпизод с подростком в пригороде, который тогда списали на бродягу и пьяный несчастный случай. Стас заметил, что надо бы ещё поднять все жалобы по приставаниям в районе автовокзала. Особенно к несовершеннолетним. которые в своё время не доросли до уголовных дел и остались в отказных. Эта мысль мне понравилась. Такие материалы, действительно, порой лежат мёртвым грузом.До тех пор, пока не случится настоящий и не выяснится, что в отказных давно уже лежали первые звонки будущего серийника.
В какой-то момент Тютюнник неожиданно спросил:
— А потерпевшая эта, Пшалговская, её хорошо отработали?
— Качественно отработали, не видела она нашего мокрушника! — ответил я. — Я её вчера весь день по этому поводу тиранил!
— Очень плохо! — неодобрительно посмотрел на меня майор, словно это я виноват, что Ирина Михайловна не увидела второго упыря. — Нам портрет злодея нужен. Пусть даже очень примерный. Плохой портрет лучше, чем совсем никакого. И ещё… — он посмотрел на меня поверх очков. — Корнеев, если уж тебе так везёт на баб, то смотри, не только трепись с ними, а толк добывай. Чтобы от всей этой твоей лирики хоть какая-то польза была. А то про тебя уже не только по нашему райотделу сплетни ходят!
— Стараюсь соответствовать высокому званию советского милиционера, товарищ майор, — с максимально серьёзным видом заверил я.
— Вижу я, как ты стараешься, — проворчал он, но, как мне показалось, без прежней злобы.
Совещание протянулось ещё минут двадцать. По сути, оно уже превратилось в нормальную рабочую тягомотину. Только с опозданием на сутки и после положенной в таких случаях начальственной грозы. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что майор Тютюнник, при всей его неприязни ко мне, всё-таки неплохой оперский начальник. Не пустая бюрократическая кукла. Обижается, злится, хамит, но суть понимает. И, что самое главное, личную обиду от дела отделять умеет. А в нашем ремесле это уже немало. И даже больше скажу — это редкость. Ибо начальников, способных ради результата временно забыть, что ты испортил им служебное самочувствие, всегда было гораздо меньше. Чем начальников, готовых утопить полезного для дела сотрудника только за то, что тот невольно напомнил им о их ущемлённом самомнении.
Когда всё главное проговорили, Тютюнник собрал бумажки в стопку, постучал ими о стол, выравнивая, и подвёл итог:
— Всё. Разбежались работать. Веселов — запросы. Гусаров — старые материалы. Стас — лес и повторная местность. Эти двое, — он снова глянул на нас с Игумновым, — ко мне вечером ещё раз зайдут и доложат, что успели по АТП и по таксистам. И имейте в виду оба, если к вечеру у вас по-прежнему будет только список красивых мыслей и никакого движения, я вас сам к Колычеву отвезу. И подарю вас ему, но уже насовсем. Пусть он вас у себя на шкаф посадит и любуется.
Народ начал подниматься. Стулья заскрипели, папки зашелестели, в кабинете сразу стало тесно и буднично. Гроза закончилась. Остался наэлекризованный воздух после неё и работа. Самая обычная, тяжёлая, скучная.
Я уже тоже собрался было встать со стула, но Тютюнник задержал меня взглядом.
— А ты останься, Корнеев. Игумнов, ты тоже.
Когда остальные соратники вышли, майор закрыл дверь и, глядя на нас, некоторое время молчал. Потом достал из пачки сигарету, закурил и сказал уже совсем другим голосом:
— Ты, Корнеев, парень, похоже, не совсем пустой. Но, если ещё раз вот так через мою голову прыгнешь, я тебя пришибу. Не потому, что начальник я чересчур обидчивый. Хотя и это тоже. Но больше потому, что такие прыжки до добра обычно никого не доводят. Сегодня тебе повезло, а завтра нет. И тогда ты не надейся, никакой Колычев тебе не поможет. Он следак. У него своя задница и только своя правда. Ты понял меня, старлей?
— Понял, товарищ майор, — ответил я уже без всякой иронии.
— Надеюсь на это, — буркнул он. — И ещё. Ты вчера верно разделил эпизоды. Там, в лесу, действительно, похоже, два состава. Женщина — отдельно, мальчик — отдельно. За это ты зацепился правильно. Держись этой линии и не давай никому свалить всё в одну помойную кучу. Хоть и велик соблазн. Если начнут тащить Мурзина ещё и на мальчишку только ради красивой отчётности, мы потом настоящего злодея не найдём.
За эти произнесённые Тютюнником слова, я снова подумал о нём уважительно. Не за доброту, которой у него ко мне не было, а за то, что он умеет отделять мух от котлет. Даже в ущерб своему начальственному комфорту.
— Ладно, ступайте! А то Колычев, чего доброго, Дергачеву звонить начнёт и жаловаться, что я его расследование саботирую!
Мы с Игумновым вышли из кабинета уже не как вызванные на ковёр недоумки, а как люди, на которых официально навесили пусть и неподъёмную, но, во всяком случае, достойную работу. В коридоре было людно, шумно, кто-то тащил кипу дел, кто-то курил у открытой форточки, дежурный орал в телефон. Самая обычная милицейская проза. Только теперь в этой прозе для нас с Антоном появился маршрут.
— Ну что, — спросил я, когда мы свернули к своему кабинету, — ожил?
— Не до конца, — признался Игумнов. — Но, по крайней мере, теперь я хотя бы понимаю,
