койках лежали люди — двое с ожогами, один с пробитым плечом. В углу, на отдельной койке, укрытый простынёй, лежал парень, который загораживал пароход. Он был без сознания, лицо его почернело от копоти, руки замотаны бинтами. Марков, склонившись над ним, что-то делал с его правой рукой.
— Жить будет? — спросил я тихо.
Марков поднял голову. Лицо его было усталым, под глазами залегли тени.
— Будет. Но руки… Пальцы на правой обгорели сильно. Может, и не согнуть уже. На левой — лучше, но тоже плохо.
Я смотрел на парня, не зная его имени. Молодой, лет двадцати, не больше. Приехал из России, наверное, искал лучшей доли. А нашёл ожоги и, возможно, искалеченные руки.
— Как зовут?
— Илья. Илья Смирнов. Плотник. Прибыл с последним рейсом.
— Семья?
— Нет. Один.
Я кивнул и вышел. На крыльце лазарета меня ждал Токеах. Индеец выглядел так же, как всегда, — спокойный, невозмутимый. Но в глазах его я видел что-то новое. Тревогу.
— У меня люди на берегу, — сказал он. — Они говорят, что в море видели корабли. Много кораблей.
— Английские?
— Не знаю. Далеко. Но они идут сюда.
Я посмотрел на море. Горизонт был чист, только чайки кружили над водой. Но я знал — Токеах не ошибается. Его люди видели то, что скрыто от обычного глаза.
— Сколько?
— Три. Может, четыре. Идут медленно, как будто ждут чего-то.
— Ждут вестей от диверсантов, — сказал я. — Когда не дождутся — пойдут сюда.
— Мы готовы? — спросил Токеах.
— Будем.
Я пошёл к батареям. Рогов был уже там, проверял орудия. Пушки, установленные на мысе пять лет назад, смотрели в море, и сейчас их жерла казались мне глазами спящего великана. Скоро они откроются.
— Пороху хватит? — спросил я.
— Если бить прицельно — хватит. — Рогов погладил ствол ближайшей пушки. — Но если они приведут эскадру, как в прошлый раз…
— Не приведут. У них сейчас нет сил для большой войны. Это будет блокада. И диверсии. А мы будем ждать.
— Чего?
— Времени. Пока они не поймут, что взять нас нельзя.
Рогов промолчал, но я видел, что он не верит. Впрочем, это было неважно. Главное — чтобы он делал своё дело. А своё дело он знал.
Я обошёл все посты, проверил склады, поговорил с людьми. Везде было одно и то же — работа кипела, но напряжение висело в воздухе. Люди знали, что англичане не оставят попыток, знали, что ночной пожар — только начало. И готовились.
К полудню я вернулся в Ратушу. Елена ждала меня в кабинете, бледная, но спокойная. На столе стоял остывший чай и тарелка с хлебом.
— Ты не ел со вчерашнего дня, — сказала она, и в голосе её слышалась не просьба, а требование.
— Потом.
— Сейчас.
Она поставила передо мной тарелку, и я, не споря, взял хлеб. Есть не хотелось, но я знал — она не уйдёт, пока я не съем.
— Что будет теперь? — спросила она, когда я откусил первый кусок.
— Будем строить. Воевать. Ждать.
— А потом?
Я посмотрел на неё. В её глазах был страх, но не за себя — за меня, за всех нас. Я взял её за руку.
— Потом мы победим.
Она не ответила, только прижалась ко мне, и мы так стояли у окна, глядя на море, где на горизонте уже смутно угадывались тени вражеских кораблей.
Вечером я снова был на стене. Луков стоял рядом, молчал. Токеах прислал донесение — корабли приближаются, завтра на рассвете будут в виду гавани. Я смотрел в темноту и думал о том, что эта ночь — последняя перед бурей.
— Уйдут? — спросил Луков.
— Нет. На этот раз не уйдут.
— Тогда будем биться.
Я кивнул. Внизу, в городе, горели редкие огни. Люди спали, не зная, что завтра им, возможно, придётся взяться за оружие. Я не стал их будить. Пусть отдохнут перед боем.
Ночь тянулась долго. Я не спал, смотрел на море, где в темноте прятались вражеские корабли, и думал о том, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.
На рассвете, когда солнце только поднялось над холмами, на рейде показались первые силуэты. Три фрегата, выстроенные в линию, шли к бухте. За ними, чуть поодаль, двигался линейный корабль — тот самый, что мы видели месяц назад.
— Идут, — сказал Луков.
— Вижу.
Я поднял руку, и на батареях замерли. Пушки смотрели в море, люди ждали команды.
Корабли подходили медленно. Полмили. Четверть мили. Ещё ближе.
— Огонь? — спросил Рогов.
— Жди.
Корабли остановились в трёхстах саженях от берега. С флагмана спустили шлюпку. В ней — офицер, тот же, что и в прошлый раз. Шлюпка подошла к пирсу, офицер поднялся на берег.
— Господин Рыбин, — сказал он, подходя. — Я принёс вам послание.
— Не надо, — ответил я. — Я знаю, что там написано. Сдаться, уйти, отдать верфь. Ответ тот же — нет.
Он побледнел.
— Вы не понимаете. У нас приказ.
— У меня тоже приказ. Защищать этот город.
Он хотел что-то сказать, но я повернулся и ушёл со стены. За моей спиной замерли пушки, готовые к бою. Люди, застывшие у орудий, ждали только слова.
Я остановился на краю пирса, глядя на английские корабли. Они были так близко, что я различал фигуры матросов на палубах, видел, как сверкает на солнце медь пушек.
— Пусть знают, — сказал я, не оборачиваясь, — что мы не сдадимся.
Рогов отдал приказ. Первый залп грянул, когда солнце поднялось над горизонтом, и ядро взметнуло фонтан воды у самого борта флагмана. Предупреждение. Последнее.
Корабли не двинулись. Они стояли, и я видел, как на палубах суетятся офицеры, как матросы хватаются за орудия. Но выстрела не последовало. Они ждали.
Мы ждали тоже.
День тянулся медленно. Корабли не уходили, но и не нападали. Они словно чего-то ждали. Может быть, подкрепления. Может быть, сигнала от диверсантов, которые не вернулись.
К вечеру на флагмане подняли сигнал. Корабли начали разворачиваться, медленно, нехотя, словно им не хотелось уходить.
— Уходят, — сказал Луков.
— Уходят, — подтвердил я.
— Но вернутся.
Я не ответил. Я смотрел, как английские корабли тают в вечерней дымке, и думал о том, что эта битва —
