топор и тяжело дышал.
— Диверсанты! — крикнул он, перекрывая шум. — Пробрались со стороны моря. Охрану сняли, двоих наших убили. Подожгли эллинг и склады. Сейчас ищем, но они уже уходят.
— Пушки? Пороховые погреба?
— Целы. Они не успели. Но верфь… — он обернулся на полыхающий эллинг, и в его глазах я увидел то, чего не видел никогда, — отчаяние. — Павел Олегович, там же пароход. Новый. Ещё неделя — и спустили бы на воду.
Я не ответил. Времени на сожаления не было. Я огляделся, оценивая обстановку. Вода была рядом — в двух шагах от горящих строений плескалась бухта. Но у нас не было насосов, не было пожарных машин, ничего, кроме вёдер, бочек и человеческих рук.
— Цепь! — закричал я, хватая за плечо первого попавшегося матроса. — Становись в цепь от воды! Передавать вёдра! Рогов, бери людей — разбирай штабеля, которые ещё не загорелись, оттаскивай подальше!
Люди, услышав команду, зашевелились быстрее. Кто-то уже бежал к причалу с вёдрами, кто-то катил бочки. Я сам схватил тяжёлое ведро, переданное по цепи, и рванул к эллингу. Пламя било в лицо жаром, от которого перехватывало дыхание, но я всё равно шагнул ближе, выплеснул воду в самое пекло. Шипение пара на секунду перекрыло треск огня, но пламя тут же взметнулось с новой силой.
— Не туши эллинг! — заорал кто-то рядом. — Бесполезно! Спасайте пароход!
Я обернулся. Голос принадлежал Ивану Петрову, старшему из братьев-механиков. Он стоял на причале, перепачканный сажей, с мокрой тряпкой, прижатой к лицу, и показывал рукой куда-то в сторону горящего эллинга.
— Пароход! Он почти готов! Если спустим на воду, огонь не достанет!
Я рванул к эллингу. Через выломанные ворота внутрь пробиться было невозможно — там всё полыхало, и казалось, сам воздух горел. Но сбоку, где стена ещё держалась, рабочие уже прорубали топорами проход. Я схватил топор, встал рядом с ними, рубя с такой силой, что щепки летели во все стороны.
Через минуту проход был готов. Я шагнул внутрь, и меня накрыло волной жара. В эллинге всё горело. Горели леса, горели доски на стапелях, горели инструменты, брошенные мастерами. Но в центре, окутанный дымом, стоял корпус нового парохода. Его обшивка уже тлела в нескольких местах, но огонь ещё не добрался до остова. Дерево, пропитанное смолой, могло вспыхнуть в любую секунду.
— К воде! — закричал я. — Катить к воде!
Люди хлынули внутрь. Я видел, как они хватались за корпус, пытаясь сдвинуть его с места. Но пароход был тяжёл — даже недостроенный, он весил не одну тонну. Колёса, на которых он стоял, утопали в промасленных досках, и ни толчки, ни крики не помогали.
Сверху, с крыши эллинга, рухнула горящая балка. Она упала в трёх шагах от меня, разбрасывая снопы искр. Я отскочил, но пламя уже лизало палубу парохода. Ещё минута — и он загорится.
— Вода! Всю воду сюда! — орал я, хватая ведро и выплёскивая его на тлеющую обшивку.
Люди работали как одержимые. Цепь от воды теперь шла прямо в эллинг. Вёдра передавались по рукам, и каждый раз, когда очередная порция воды попадала на дерево, воздух наполнялся шипением и паром. Но пожар наступал. С каждой секундой становилось жарче, дым гуще. Я уже не видел людей, стоящих рядом, только угадывал их по силуэтам в багровом мареве.
В какой-то момент я услышал крик. Он был коротким, обрывистым и сразу потонул в треске горящего дерева. Я обернулся и увидел, как один из рабочих, молодой парень, только что приехавший с последней партией переселенцев, пытается откатить от парохода горящий брус. Брус был тяжёлым, руки парня уже горели, но он не отпускал. Пламя перекинулось на его одежду, на волосы, а он всё тянул и тянул проклятое дерево, загораживая собой пароход.
— На помощь! — заорал я, бросаясь к нему.
Двое матросов подбежали первыми. Они сбили с парня горящую рубаху, оттащили его от бруса, но тот уже не двигался. Лицо было чёрным от копоти, глаза закрыты. Я на секунду замер, но тут же рванул дальше — времени не было.
Кто-то из рабочих догадался подвести под корпус парохода новые катки, смоченные водой. Кто-то подложил рычаги. Я схватился за один из них и, не помня себя, рванул. Рядом напряглись ещё десятки рук.
Пароход дрогнул. Сначала едва заметно, потом, под натиском десятков людей, медленно, неохотно покатился к выходу из эллинга. Я толкал, не чувствуя ни рук, ни спины, только этот вес, только эту тяжесть, которую мы должны были вырвать у огня.
Ещё рывок. Ещё. И вот уже корпус выползает из горящих ворот, и люди, облепившие его со всех сторон, катят его к воде, к спасительной воде.
— Бросай! — заорал я, когда колёса коснулись мокрых досок причала. — В воду!
Пароход с грохотом соскользнул в бухту, подняв тучу брызг. Вода закипела вокруг него, и я увидел, как на поверхности всплывают головешки, как пар поднимается над остывающей палубой. Корпус был цел. Обгорел, прокопчён, но цел.
Я опустился на колени, хватая ртом воздух. Руки дрожали, ноги подкашивались, и я не сразу понял, что кровь, текущая по лицу, — моя. Порезался, когда лез через прорубленный проход, но боли не чувствовал.
— Павел Олегович! — Луков опустился рядом, схватил за плечи, что-то кричал, но я слышал его словно сквозь вату. — Павел! Очнитесь!
Я помотал головой, прогоняя наваждение, и поднялся.
— Что с эллингом?
— Сгорел. Весь. — Луков указал туда, где ещё минуту назад стояло главное сооружение верфи. Теперь там пылали только обгоревшие стены, а крыша провалилась внутрь, погребая под собой всё, что не успели вытащить.
— Люди?
— Двое убитых. Диверсанты сняли охрану. И ещё… — он запнулся.
— Говори.
— Парень, что пароход загораживал. Марков говорит — жить будет. Но руки… руки обгорели сильно.
Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Не сейчас. Сейчас нужно тушить остальное.
— Склады с лесом?
— Потушили. Спасли половину.
— Хорошо. — Я огляделся. Вокруг всё ещё горело, но пожар уже не разрастался. Люди, организованные в цепи, заливали водой последние очаги. — Диверсанты? Где они?
Луков покачал головой.
— Ушли. Токеах с казаками в погоне. Как только пожар начался, они рванули к берегу. Шлюпка ждала.
Я выпрямился, чувствуя, как в ногах наливается свинцовая тяжесть. Смотреть на пепелище было больно. Эллинг, который строили три года,
