и ткнул его пальцем в грудь:
— Мы не босяки, Кот. Шпана просаживает куш за неделю и возвращается в подворотню. Как у вас с Кремнем было, сам знаешь, как он кончил со Штырем.
Я отвернулся от фонаря и шагнул в метель. Позади снова тоскливо звякнул колокольчик Васяна. Процессия двигалась дальше.
— Отмычка в кармане — это не свобода, братик, — бросил я, не сбавляя шага и перекрывая голосом завывание ветра. — Это просто билет на сахалинскую каторгу с отсрочкой.
Кот почти перешел на бег, чтобы поравняться со мной. Мороз румянил его впалые щеки, но пацан, казалось, перестал замечать холод. Он жадно ловил каждое слово.
— Цель не в том, чтобы хапнуть чужое и сбежать в кусты. — Я чеканил фразы, вбивая их в его голову. — Цель — стать теми, кого в принципе нельзя посадить. Мы эти тысячи пустим в дело. Отмоем добела. Купим доходный дом на Песках. Или мануфактуру откроем. Смастрячим красивую вывеску. И вчерашние босяки, которых любой дворник гонял грязной метлой, будут носить сюртуки и золотые часы на цепочке. Будут пить чай с околоточным и прокурорскими, а те — кланяться нам при встрече и ручки жать.
Кот задумался над моими словами и пару минут мы шли в тишене, краем глаза я заметил как у него открылся рот для нового вопроса, но я успел первым.
— Но, чтобы этот случилось, нам нужен постоянный приток средств. То дерьмо, в котором мы сегодня по уши вымазались, Кот, — это еще один шаг к нашей сытой жизни. Ясно тебе?
Привычная картина мира в его голове ломалась с оглушительным хрустом. Теперь же перед ним разверзлась бездна. Пугающая. Огромная. Масштаб планов рвал его уличные шаблоны в клочья.
Пацан поднял на меня глаза. Взгляд изменился. В нем больше не было панибратства или желания проверить на прочность. Он смотрел на меня со страхом и глубоким, почти суеверным трепетом — словно впервые разглядел под маской ровесника кого-то иного.
Он судорожно сглотнул, плотнее запахнул воротник и коротко, обреченно кивнул. Возразить было нечего.
— И вправду Пришлый, — донесся до меня его шепот.
Остаток пути до Охты мы проделали в абсолютном молчании. Метель бесновалась в подворотнях, швырялась в лица колючим снегом, а позади, отмеряя шаг за шагом путь к новой империи, мерно и тоскливо звякал колокольчик золотаря.
У берега, намертво вмерзшая в серый лед, горбилась старая баржа.
Сзади уныло звякнул колокольчик. Из снежной круговерти вынырнула наша «ароматная» колымага. Васян натянул вожжи, останавливая мерина у самых сходней.
Я поднялся по обледенелым доскам и жестко забарабанил кулаком в дверь каюты. За переборкой заворочались, послышался хриплый старческий кашель, и створка приоткрылась.
Митрич в накинутом прямо поверх исподнего тулупе высунул нос на мороз. И тут же отшатнулся, сдавленно крякнув.
— Матерь заступница… — просипел он, зажимая нос рукавом и слезящимися глазами разглядывая нашу телегу. — Вы там кого схоронили, ироды? За таким говном искатели-то не явятся?
— Не каркай, Митрич, — ровно ответил я. — Принимай груз. Открывай трюм.
Я вытащил нож и в пару быстрых движений перерезал веревки, которыми тара крепилась к бортам телеги. Возиться с обледеневшими узлами не было ни сил, ни малейшего желания.
Мы с Котом и Васяном навалились на первую освобожденную бочку. Тяжелая, зараза. С натугой спустили ее с телеги на скрипящие мостки, затем перекатили на палубу.
Митрич, продолжая морщиться и дышать через раз, навалился на железное кольцо и откинул люк трюма. Из нутра судна ударило затхлой водой и гнилым деревом. Внизу зловеще хлюпало. Старик чиркнул спичкой, поджигая фитиль тусклого фонаря. Желтый свет вырвал из мрака склизкие ступени и островки уцелевших досок над черной водой.
Поверхность балок шевелилась. Десятки огромных речных пасюков недовольно запищали, потревоженные светом, в темноте блеснули ряды желтых резцов.
Кот инстинктивно передернул плечами.
— Прямо в таре спускаем, — скомандовал я.
— Сеня… — сдавленно прошептал напарник, с ужасом разглядывая живой ковер. — Они же сожрут товар! В труху изгрызут!
Я удовлетворенно усмехнулся.
— Не спеют бочки прогрызть, — не уверенно выдал я. А про себя заметил, надо будет быстро сбыть товар греку.
Мы споро закатили бочки в трюм и Митрич захлопнул люк, отсекая тайник от внешнего мира.
На берегу Васян молча взобрался на облучок, и он вопросительно покосился на меня, на что я в ответ махнул рукой. Звякнул колокольчик, и повозка растворилась в снежной круговерти.
— Ладно спать я пойду, — зевнул Митрич и тут же скрылся в своей каюте.
Мы же с Котом спустились к черной полынье у борта баржи. Скинули рукавицы. Я зачерпнул ледяную невскую воду, плеснул в лицо, стирая угольную пыль. Холод мгновенно свел скулы. Мы молча терли ладони до ломоты в суставах, отмывая кожу песком со дна. Вода обжигала, но вместе с грязью смывала напряжение.
Впереди ждал приют.
Над Невой поползло то самое серое, гнилое утро, от которого в Петербурге хочется либо застрелиться, либо уйти в глухой запой. Мороз к рассвету только прибавил злости, выжимая последнюю влагу из воздуха.
Ноги стали ватными, каждый шаг по обледенелой брусчатке отдавался тупой болью. Кот шел рядом, втянув голову в плечи, он буквально спал на ходу.
Я и сам мечтал только об одном: добраться до нашего чердака и провалиться в сон.
— Пошли через дворы, срежем, — хриплым, чужим голосом бросил я.
Мы свернули в узкую проходную кишку на окраине Охты.
Внезапно впереди, перекрывая выход в следующий колодец, из тени вывалились три фигуры. Местная рвань. Драные армяки, засаленные картузы, лица — сплошные кровоподтеки и серая щетина. Опохмелочная злость так и перла от них вместе с перегаром.
Кот мгновенно вскинулся. Я почувствовал, как он напрягся всем телом.
Старший из гопников — хмырь с провалившимся носом и бегающими глазками — неспешно выудил из рукава ржавую заточку. Поиграл ею, ловя скудный утренний свет на зазубренное лезвие.
— Опаньки… — хрипло, с присвистом выдал он, скалясь гнилыми зубами. — Гляди, ребята, какие мальчики красивые к нам в гости забрели. Сапожки-то на вас больно ладные, чистые. А карманы небось пухнут?
Он шагнул ближе, обдавая нас вонью.
— А ну, шпингалеты, скидаем обутку. Выворачиваем все, что Бог послал. И чтоб тихо, без вяканья. — Он полоснул заточкой по воздуху перед самым носом Кота. — А то попишу мордашки на ленточки, век девки любить не будут.
Глава
