дома. Врач благоразумно обошел парадный вход, где вечно дежурила бдительная консьержка, и бесшумной тенью скользнул к неприметной двери черной лестницы.
Бетонные ступени давались тяжело. Боль в сломанных ребрах пульсировала в такт каждому шагу, но адреналин гнал вперед.
На своем этаже Змиенко замер. На замочной скважине тяжелой дубовой двери красовалась сургучная печать. Квартира была официально опечатана ведомством.
Блондин криво, жестко усмехнулся. Тонкие, забинтованные пальцы безжалостно сорвали красную пломбу. Куском сталистой проволоки, выдранной из лестничного ограждения двумя этажами ниже, хирург пару раз ковырнул английский замок. Хитрый механизм сухо, покорно щелкнул.
Створка со скрипом отворилась.
В лицо пахнуло мертвым, застоявшимся воздухом. Жилище встретило хозяина абсолютной, звенящей тишиной. Дорогая импортная мебель, книжные шкафы, наборный паркет — всё было укрыто плотным, серым ковром пыли. Дом умер без своего владельца.
Взгляд гения скользнул вниз.
У порога возвышалась огромная гора макулатуры. Стопки казенных извещений и ежедневных газет, которые упрямый почтальон месяцами пропихивал в щель почтового ящика.
Доктор тяжело опустился на колени. Мужчина потянулся к верхней стопке. Пыль взметнулась в воздух, забивая пересохшее горло.
«Известия».
Змий смахнул серый налет с передовицы. Фиалковые глаза впились в типографский шрифт.
Четырнадцатое февраля тысяча девятьсот семьдесят второго года.
Дыхание мгновенно перехватило. Ал застыл, словно получил сокрушительный удар в челюсть. Ледяная маска на обмороженном лице дала трещину.
Февраль семьдесят второго.
Бункер сожрал почти целый год. Год в кромешной тьме карцера, год пыток и химического уничтожения личности. Пока он сходил с ума, выстукивая ритм разбитым затылком о мокрый бетон, Москва продолжала жить, строить планы и спокойно дышать. Его просто вычеркнули из списков живых.
Хирург судорожно вцепился в газету, сминая плотную бумагу. Оцепенение сменилось лихорадочной, болезненной спешкой. Врач начал яростно разрывать стопки макулатуры, раскидывая старые подшивки по пыльному полу.
Ему нужно было знать, что случилось с отцом. Что стало с красавицей Мэй и дерзкой Викой, пока он гнил глубоко под землей.
Пальцы лихорадочно рвали пожелтевшую бумагу. Пыль стояла столбом, оседая на грязном чужом ватнике и забиваясь в легкие.
Хирург отбрасывал одну газету за другой. Глаза жадно цеплялись за кричащие заголовки. Месяц за месяцем. Весна, лето, осень семьдесят первого года пролетали перед ним с пугающей скоростью.
Взгляд споткнулся о небольшую, язвительную статью в разделе культуры за сентябрь. «Позорное бегство».
Автор с показательным комсомольским гневом клеймил приму-балерину. Лера не вернулась с парижских гастролей. Девушка просто сбежала прямо из гостиницы, упорхнув в Испанию с каким-то итальянским дипломатом.
Ал сухо, безрадостно усмехнулся. Хоть кто-то вырвался из этой клетки. Балерина оказалась умнее их всех, вовремя почувствовав, куда дует ветер.
Врач копнул глубже. Октябрьский номер центрального издания.
На последней полосе чернела строгая траурная рамка. Короткий, сухой некролог, написанный суконным казенным языком. Выдающийся дипломат скоропостижно скончался от обширного инфаркта. Сердце парализованного старика, которое Змий так отчаянно пытался завести в реанимации, всё-таки не выдержало.
Воздух в груди заледенел. Блондин до боли сжал челюсти. Он опоздал. Система просто отключила аппаратуру за ненадобностью, как только гениальный сын исчез в подземельях ведомства.
Руки сами потянулись к ноябрьской подшивке столичных новостей. Дрожащие пальцы перевернули страницу.
Криминальная хроника. Крошечная заметка о трагическом ДТП на обледенелой ночной трассе. «Грузовик вылетел на встречную полосу…»
Жертвой аварии стала тридцатидвухлетняя Мэй — блестящий архитектор-строитель и звезда подпольных показов нижнего белья. Роскошной женщине не оставили ни единого шанса на выживание. Очевидная, грубая и безжалостная зачистка. Ледяной куратор не стал заморачиваться с тонкой игрой. Левиафан перерубил все концы.
Змиенко медленно разжал пальцы. Газетный лист бесшумно спланировал на грязный паркет.
Хирург тяжело, опираясь о стену, поднялся с колен. Мужчина посмотрел в огромное антикварное зеркало, покрытое густым слоем серой пыли.
Оттуда на него смотрел совершенно чужой человек. Изможденный, обмороженный бродяга с мертвыми фиалковыми глазами. Вся его исключительность, вся самоуверенность столичного светила обернулись пеплом. Он втянул самых близких в смертельную игру, поверив в собственную непогрешимость, а сам отсиживался в каменном мешке, пока Комитет методично убивал тех, кого он должен был защитить.
Доктор занес забинтованный кулак. Короткий, безжалостный удар разнес стекло вдребезги. Осколки со звоном брызнули на пол, отражая десятки пустых, заледеневших взглядов.
Мертвая квартира осталась позади. Ал с силой захлопнул изувеченную дверь. С прошлой жизнью было покончено.
Блондин поднял воротник вонючего ватника и натянул чужую кепку на самые брови.
Февральская Москва встретила беглеца колючим ветром. Столица спешила по своим делам, совершенно не обращая внимания на сутулого бродягу. Змий добирался до старого некрополя на перекладных. Мерз в ледяных тамбурах трамваев, месил грязный снег на бульварах. Боль в сломанных ребрах давно превратилась в тупой, привычный фон.
Кладбище оглушило тишиной.
Ал долго брел между рядами кованых оград. Снег громко хрустел под тяжелыми кирзачами. Забинтованные пальцы намертво сжимали обрывок газеты.
Нужный сектор прятался в самой глубине заснеженной аллеи. Доктор остановился.
Под толстым слоем нетронутого снега едва угадывались очертания одинокой свежей плиты. Хирург тяжело рухнул на колени прямо в сугроб. Окоченевшие руки торопливо счистили ледяную корку с холодного камня.
Исай. Папа.
Блестящий сын так отчаянно пытался вытащить дипломата с того света, но в итоге лишь ускорил его конец. Комитет не стал держать парализованного старика на аппаратах жизнеобеспечения.
Змиенко медленно поднялся и огляделся. Мужчина долго бродил по соседним рядам, разгребая сугробы голыми руками, но черного мрамора нигде не было. Могила Мэй отсутствовала. Ведомство стерло роскошную модель и архитектора так тщательно, что от нее не осталось даже таблички с именем.
Врач застыл над плитой отца. Ни слез. Ни пафосных клятв. Только звенящая, мертвая пустота.
Снег за спиной едва слышно скрипнул.
— «Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку. И им должно еще помочь в этом», — мягкий, обволакивающий баритон разрезал морозную тишину.
Ал медленно обернулся.
В паре метров стоял Виктор. На бессмертном кураторе было безупречное черное пальто, на лице — всё та же ледяная полуулыбка и неизменные золотистые авиаторы.
— Ницше, Альфонсо Исаевич. «Антихрист», — комитетчик плавно шагнул ближе. — Ваша прошлая жизнь мертва. Она навсегда погребена под этим снегом. Все мосты сожжены, а ваши сентиментальные порывы обернулись прахом. Но ваш пересобранный разум всё еще представляет для меня огромную ценность. Я предлагаю вам работу. Настоящее место в новом мире.
Змий смерил блондина тяжелым, арктическим взглядом. Фиалковые глаза больше не выражали ни страха, ни боли. Только бесконечную усталость и глухое раздражение.
— Засунь своего Ницше себе в задницу, Витя, — сухо, без единой эмоции процедил гений. — И работу свою туда
