начал хорошо кушать, молодого отца наконец отпустило. Он снова стал улыбаться.
Дом Аслана к началу февраля стал больше походить на арсенал. Народ все шел поздравлять и тащил подарки. Будто Сан Санычу не две седмицы от роду, а его уже на днях в поход отправлять собираются.
Подарки далеко не убирали, вешали на стену возле колыбели. Теперь там висели два ружья, револьвер, три кинжала и шашка. Без пары нагаек, конечно, тоже не обошлось.
Даша вышила крестнику красивую рубашку, но носить он ее станет попозже. Мастерица старалась, и вышло на загляденье.
Самым уморительным оказался Ванюша Тетерев.
Он тоже навещал их регулярно, потом несколько дней ходил в думах и как-то под вечер пришел, держа в руках сверток. Мы глянули на него с интересом, ожидая продолжения.
Ванюшка подошел к колыбели, покосился на Аленку, потом на Аслана, потом на меня. Достал из свертка деревянную шашку, которую ему дед Игнат вырезал. Все знали, как она ему дорога. Потертая, местами заляпанная, с рукоятью, обмотанной стертым кожаным ремешком.
— Это, дядя Аслан, Сан Санычу, — сказал Ванюшка и протянул шашку отцу.
— Сан Санычу? — улыбнулся я.
— Ему, — кивнул малой. — Я-то уже вырос, мне скоро и настоящую выдадут, а вот Сашке в самый раз будет. Ежели чего, я его научу лопухи рубить. Вон летом и стану учить.
Аслан кашлянул, пряча улыбку. Но Ванюшка вытянулся, как оловянный солдатик, и стоял на своем. Потом наклонился к колыбели и шепотом сказал:
— Тренируйся, братец, а я обязательно помогу.
Тут уж все не выдержали и по-доброму рассмеялись. Аслан закрепил деревянную шашку на стене и объяснил Ваньке, что пока она повисит там.
А Сан Саныч снова засопел у материнской груди. Сытый, теплый и совершенно не понимающий, что судьба ему уже уготована.
***
Жизнь вошла в привычную колею, насколько это вообще возможно.
Каждое утро начиналось с традиционной зарядки с моими парнями. Продолжались тренировки с Семеном Феофановичем и Яковом Михалычем, парни ходили на занятия в школе, ну и навещать Сомовых не забывали.
И вот в очередной день, когда мы с дедушкой разговаривали во дворе после занятий на свежем воздухе, к нашим воротам подъехал атаман Строев.
— Здорово ночевали, Игнат Ерофеевич, Григорий, — приветствовал он нас, придерживая коня.
— Слава Богу, Гаврила Трофимович. К нам? — отозвался дед.
— Да вот ехал мимо, думаю, дай загляну. Как там у Сомовых малец?
— Крепнет. Орет уже так, что того и гляди Аслана из дому выгонит.
— Добре, это хорошо.
Он спешился, привязал лошадь и направился к нам. По озабоченному выражению лица атамана я понял, что разговор у нас будет серьезный.
Подойдя ближе, Строев понизил голос и тихо, почти заговорщицки, сказал:
— Пригласишь в дом, Григорий? Обсудить надо одно щекотливое дельце. Касательно нашего с тобой общего знакомца, писаря…
Глава 19. Хитрый писарь
Мы расположились за столом. Атаман вздохнул и начал рассказывать:
— Бабушкин наш, Гриша, оказался волком в овечьей шкуре. Пустил я на свою голову козла в огород, — сказал Гаврила Трофимович и потер ладонью лицо. — Давеча разговор у меня с ним был непростой, который все и показал, как оно есть.
— Рассказывайте, Гаврила Трофимович, — сказал я. — Чего Андрей Михалыч там учудил?
Строев криво усмехнулся.
— Учудил, как есть учудил. Когда он за нас стоял, от Сухорукова отбиваясь, во все станичные дела по уши влез. Да вежливо так, зараза: «Не переживай, Гаврила Трофимович, циркуляры туда, журналы да отчеты сюда. Порядок, мол, наведем, как полагается»...
Атаман сделал глоток и поморщился.
— А теперь пришел ко мне с утра, весь чинный такой и важный, не придерёшься. Очки тряпицей протирает, портфель свой без конца наглаживает. И говорит, что скоро новая волна переселенцев на Кавказ пойдет. Не сегодня-завтра бумаги по станицам развозить начнут из Ставрополя, чтобы, значится, землю под них выделяли.
— Опять землю? — крякнул дед, усевшийся рядом.
— Ага, Игнат Ерофеевич. Землю нужно, видите ли, им выделить, выпасы, неудобья, где дворы можно ставить, где пашню нарезать. На бумаге-то у них все просто: указ подписали, а дальше, как знаете. А у нас сами понимаете чего.
Я промолчал. Тут и без объяснений было понятно, почему Строеву не по себе. Земля для станицы много значила, и любые ущемления казаки воспринимали болезненно. Даже если новым поселенцам выделят то, что по бумагам за нами не числилось. На той земле станичники поколениями скотину пасли, где-то сено косили, где-то огороды держали, а теперь, выходит, возьми и отдай.
— Казаки бурчать будут? — спросил я.
— Еще как, — мрачно ответил Строев. — И я их понимаю.
Он постучал пальцами по столу.
— Но это не все. Бабушкин мне говорит, мол, надобно, Гаврила Трофимович, казаков убедить. Дескать, сопротивление переселенцам могут счесть противлением государевым распоряжениям. А при нынешних реформах сам понимаешь, как власть на такое поглядит.
— Саботаж, — пробормотал я.
— Чего? — Строев поднял на меня глаза.
— Да так, слово иностранное вспомнилось. По-нашему выходит, вредительство государственным делам. Или около того.
— Вот! — атаман ткнул в меня пальцем. — Оно самое. Писарь, зараза очкастая, и сказал, мол, нежелание станицы содействовать государственным начинаниям. Дескать, сделай, как велят, иначе сам виноватым останешься.
— То бишь ты ему еще сам должен помогать своих же казаков обкрадывать? — нахмурился дед.
Строев поморщился.
— Ну не то, чтоб обкрадывать.... Но да, уговаривать, чтобы не противились и палки в колеса не вставляли. Во благо переселенцев помощь оказать, как он изволил выразиться.
Атаман помолчал и посмотрел на меня.
— А потом намекнул... Коли станичники начнут упираться, губернские власти могут прислать новую проверку. Вот тогда, мол, всплывет весь бардак в бумагах, который он, Бабушкин, нам в прошлый раз прикрыл.
— Ах ты ж гаденыш какой... — дед стукнул кружкой по столу.
Я печально вздохнул.
— Выходит, Гаврила Трофимович...
— Выходит, Гриша, эта паскуда меня за яйца взяла. А со мной и всю Волынскую.
В голове уже крутились варианты, и ни один пока не нравился.
— Я к тебе приехал, потому что голова у тебя светлая, хоть и чудишь порой, — сказал он. — И потому что ты сам мне этого Бабушкина тогда присоветовал. Не в
