Символ. Им очередь на Ellis Island. Нам первый класс на пароме. Свобода разная бывает.
С другой стороны реки Манхэттен выглядел ещё более впечатляюще. Небоскрёбы росли прямо из воды, создавая ощущение гигантского каменного леса. Singer Building, Metropolitan Life Tower, Woolworth — каждое здание пыталось перерасти соседа.
Улицы внизу кишели жизнью. Автомобили гудели, трамваи звенели, повозки грохотали по мостовой. Люди сновали в разных направлениях — шляпы, котелки, платки, кепки. Муравейник. Большой, богатый муравейник.
— Первый раз в Нью-Йорке? — спросил Коллинз.
— Проездом был. Не останавливался.
— Удивительный город. Жаль, что нет времени осмотреться, поезд до Детройта через два часа.
* * *
От причала мы добрались до Penn Station на автомобиле.
Ехали по West Street вдоль Гудзона, потом свернули на 34-ю улицу. Движение плотное — автомобили, повозки, грузовики. Полицейский на перекрёстке махал руками, пытаясь навести порядок. Гудки, крики, ругань.
Penn Station показалась из-за угла как розовый дворец. Огромное здание из розового гранита и стали, с колоннами в три этажа и арочными окнами. Над входом — скульптуры орлов и богинь. Американцы любят масштаб.
Внутри было ещё грандиознее. Главный зал — как собор. Высоченные своды с кессонами, мраморные колонны, пол из полированного камня. Солнечный свет лился через огромные окна, витражи бросали цветные пятна на стены. Тысячи людей сновали по залам — чемоданы, сумки, узлы, коробки.
— Поезд до Детройта отправляется с платформы номер семь, — объявил служащий Pennsylvania Railroad в синей форме с золотыми пуговицами. — Отправление в одиннадцать тридцать.
У нас было время перекусить. Вокзальный ресторан — мраморные столы, белые скатерти, официанты в фартуках.
Бетси заказала салат и лимонад — следит за фигурой. Коллинз — бифштекс с жареной картошкой. Я — такой же бифштекс и кофе. Мясо неплохое, прожарка нормальная. После армейской бурды — почти ресторанная еда.
— Расскажите о своей семье, мистер Фуллер, — попросила Бетси между глотками лимонада. — Чем занимаются ваши родители?
— Отец — адвокат и профессор права в университете. Мать ведёт дом.
— Как благородно! Адвокат — это так романтично! Защищать справедливость, бороться за правду…
— А братья, сёстры?
— Нет. Единственный ребёнок.
— Как и Фил! — Она захлопала в ладоши. — Значит, вам есть о чём поговорить!
Коллинз был молчалив и задумчив. Ковырял вилкой картошку, смотрел в окно.
— Волнуешься? — спросил я его, когда Бетси отошла попудрить носик.
— Немного, — он вздохнул. — Родители ждут от меня многого. Отец хотел, чтобы я пошёл по его стопам — военная карьера, служба Родине. А я хочу заниматься литературой.
— Твоё дело.
— Попробуй объясни это отцу-полковнику.
Поезд до Детройта оказался комфортабельным — вагоны-пульманы с мягкими креслами и большими окнами.
Красное дерево, бархатная обивка, занавески с кистями. Негр-проводник в белой куртке разносил чай и газеты. Pennsylvania Limited — не для простых людей.
Я устроился у окна и смотрел на проплывающие мимо пейзажи.
Сначала — предместья Нью-Йорка. Кирпичные фабрики, дымящие трубы, рабочие кварталы. Потом — Нью-Джерси. Фермы, поля кукурузы, коровы на лугах. Белые церкви с острыми шпилями, аккуратные городки с главной улицей и мэрией. Пенсильвания — леса, холмы, угольные шахты. Огайо — бесконечные равнины, пшеница до горизонта.
Америка была большой. Очень большой. Страна, которая росла и развивалась, не оглядываясь на прошлое. Ни следа войны. Ни разрушенных городов, ни беженцев на дорогах. Только процветание — машины, заводы, дороги.
Место для людей с амбициями. Здесь можно развернуться.
Коллинз и Бетси сидели в соседних креслах, тихо разговаривали, строили планы. Свадьба осенью — Бетси хотела октябрь, золотые листья, романтика. Дом купят в хорошем районе — папа поможет. Дети — минимум трое, а лучше четверо.
— И собаку заведём! — щебетала Бетси. — Фил, ты же любишь собак? Золотистого ретривера, они такие милые!
— Конечно, дорогая.
У них всё будет. Деньги, дом, собака. Дети, прислуга, машины. Стандартный набор для счастья.
У меня — другие планы.
* * *
Поезд прибыл в Детройт на закате.
Город встретил нас запахами угля, машинного масла и металла. За окном проплывали заводские корпуса — Ford, Dodge, Packard. Трубы дымили, краны поворачивались, грузовики сновали по дорогам. Детройт — сердце американской промышленности. Здесь делали автомобили, которые меняли мир.
Michigan Central Station — величественное здание из красного кирпича с высокой башней. Часы на башне показывали семь тридцать. Внутри — гулкий зал с колоннами, мраморный пол, люстры под потолком. Пассажиры, носильщики, торговцы газетами, чистильщики обуви.
— Ну вот мы и дома, — сказал Коллинз, выходя из вагона.
— Дома.
Ладно. Пусть будет дом. Начинать откуда-то надо.
На выходе нас ждал ещё один автомобиль — Cadillac семьи Коллинзов. Тоже не дешёвый.
— Не забудь про встречу ветеранов, — напомнил Коллинз, пожимая мне руку. — «Золотой якорь» на Вудворд-авеню. Через неделю, как все устроятся. Пришлю записку.
— Приду.
Встреча однополчан. Полезные знакомства. Надо идти.
Бетси попрощалась — воздушным поцелуем и обещанием пригласить на свадьбу. Они сели в свой Cadillac и уехали в сторону богатых кварталов.
А мне предстояла другая дорога.
— Поезд до Батл-Крик отправляется с платформы номер три! — объявил служащий. — Остановка в Кэмп Кастер!
Военный поезд — совсем другое дело. Жёсткие деревянные скамейки, окна без стёкол, запах угля и пота. Вагоны старые, обшарпанные — для солдат сойдёт.
Пассажиры — военные. Кто возвращался из отпуска, кто ехал на демобилизацию, кто по служебным делам. Форма разная — пехота, артиллерия, кавалерия, медики. Нашивки, шевроны, ордена.
Напускная бравада и гордость, герои мать их, спасители. Остальные сотни а то и миллионы жизней положили, что мы, что англичане с французами.
А эти к шапочному разбору пришли а понтов как будто каждый янки лично всю кайзеровскую армию разгромил.
За окном темнело. Поля сменялись перелесками, городки мелькали огнями. Где-то в вагоне играла губная гармошка — «Keep the Home Fires Burning». Сентиментальная чушь, но солдаты подпевали.
Разговоры вокруг — о войне, о доме, о планах.
— Слышал, в Питтсбурге забастовка? Триста тысяч рабочих.
— Большевики мутят.
— Да какие большевики. Просто людям жрать нечего.
— А в Чикаго негры бунтуют. Белых бьют.
— Надо их всех к стенке.
— Да, чтоб знали своё место. чёрные, красные, да хоть зелёные. распустились твари.
* * *
Кэмп Кастер встретил меня знакомыми бараками, плацами и запахом армейской кухни.
Ничего не изменилось за два года. Те же деревянные постройки, та же пыль на дорогах, те же флаги над штабом. Только теперь это был не тренировочный лагерь для новобранцев, а демобилизационный центр.
В канцелярии — очередь. Сержант за столом проверял документы, отмечал в журнале.
— Фуллер, Роберт Эдвард, четвёртый. 339-й пехотный. Ранен, комиссуется по состоянию здоровья. Так?
— Так точно.
— Барак семнадцать, койка сорок два. Завтра — врач, потом офицер по демобилизации. Вопросы?
— Нет.
Барак — двухъярусные койки, запах пота и ваксы. Соседи такие же демобилизующиеся. Артиллерист с рукой в гипсе, сапёр с осколком в ноге, ефрейтор с контузией. Лица усталые, глаза пустые.
— Откуда? — спросил артиллерист.
— 339-й пехотный. Россия.
— А, полярник, говорят что барахла оттуда вывезли ну просто немеряно. Так?
— Было такое.
Ужин в столовой — тушёнка, картошка, хлеб, кофе. Нормально. После окопов любая горячая еда — праздник.
После ужина прошёлся по лагерю. Солнце садилось за дальними бараками, небо горело красным и оранжевым. Где-то играла гармошка, кто-то пел. Мирная армейская идиллия.
