столик неподалеку — так, чтобы видеть вход и меня в профиль. Официант подошел к нему с легкой заминкой, явно не зная, как обращаться к такому необычному гостю.
— Чашку чаю, пожалуйста, — сказал Альбиков на чистом литературном немецком, но с сильным акцентом. — Зеленый. Без сахара.
Официант замер в недоумении.
— Простите, герр, я не понял… — пробормотал он. — Какой чай вы хотите?
— Зеленый, — повторил Альбиков, чуть повысив голос. — Чай. Зеленый. Без сахара. Вы понимаете?
— Я… я сейчас узнаю, — официант попятился к стойке.
Я смотрел на эту сцену с разыгранным любопытством. Повернулся к Вондереру.
— Что это за азиат? — спросил я негромко.
Вондерер недовольно скривился.
— Это еще одна моя проблема! — ответил он с отвращением. — Японец. Решил открыть здесь массажный салон. Зовут Исида Рю.
— Японец? — я изобразил удивление. — Здесь? В Минске? Решил открыть салон в разгар войны?
— Да мы и сами удивились, — Вондерер закурил новую сигарету. — Поэтому, кроме гауптмана Функа, проверку по своей линии провел сам Корф. Оказалось, что этот Исида Рю — самый настоящий японец, родом из Токио, закончил там университет. Приехал к нам через Швецию. Из Берлина подтвердили — два дня назад он заходил в японское посольство и провел там почти три часа.
Я слушал, не перебивая, делая вид, что мне это просто любопытно.
— Скорее всего, он — сотрудник японской разведки, — продолжал Вондерер. — Токуму Кикан. Прислан сюда для оценки ведения нами боевых действий против русских. В общем, мы решили его не трогать, но присмотреть.
— Очень интересно… — я вылил в чашку остатки сливок и задумчиво помешал получившуюся смесь ложечкой. — Слежку за ним пустите?
Вондерер с горечью усмехнулся.
— Слежку? Хотелось бы, но у моей Абвергруппы нет подразделения наружного наблюдения. Для организации сопровождения мне надо обращаться в полицию безопасности, но они нередко мне отказывают, ссылаясь на дефицит опытных кадров — у них своих задач полно.
Я поставил чашку и посмотрел Вондереру прямо в глаза.
— Вольфганг, тогда кто ходит за мной уже третий день?
Майор замер. Сигарета застыла в пальцах на полпути ко рту.
— В смысле? — переспросил он. — За тобой кто–то следит?
— Да, следят. Какие–то люди в штатском, — сказал я спокойно, но с нажимом. — По виду — местные жители. Десять минут назад они вели меня от дома до кафе.
Вондерер побледнел еще сильнее.
— Это точно не мои люди! — прошипел он. — И ты привел их прямо на встречу со мной!
— Вот и разберись — кто это! — я кивнул в сторону окна. — Один из них — юноша — сейчас стоит на углу, возле табачной лавки. В кожаной куртке и кепке. А второй — старик в длиннополом пальто, вошел в булочную напротив.
Вондерер резко встал, чуть не опрокинув стул. Кинул на столик несколько рейхсмарок и быстрым шагом направился к выходу, на ходу надевая шинель.
Я остался сидеть. Неторопливо пил кофе, наслаждаясь каждой каплей.
Альбикову тем временем принесли чай. Я видел со своего места — в чашке была черная, почти чернильная жидкость. Альбиков попробовал, поморщился. Потом подозвал официанта и начал что–то объяснять. Официант понуро разводил руками и монотонно повторял: «Простите, герр, простите, герр». Похоже, что здесь вообще не знали, что чай бывает зеленым.
Я смотрел на это «представление» еще минуту — на то, как экзотический иностранец в дорогом костюме безуспешно пытается объяснить пожилому официанту разницу между сортами чая. Несколько офицеров за соседними столиками уже откровенно ухмылялись, перешептываясь. Альбиков делал вид, что не замечает.
Я допил кофе, поставил чашку на блюдце. Встал, прошел к вешалке, надел шинель, фуражку. Вышел на улицу. Всё это я проделал, стараясь не бросить на Хуршеда лишнего взгляда — мышцы лица так и норовили растянуть губы в счастливой улыбке от распирающей меня радости — друг сумел благополучно добраться в Минск, проехав полЕвропы.
На улице мороз ударил в лицо. Я сделал несколько шагов и увидел Вондерера. Он стоял на углу, разговаривал с двумя патрульными — унтер–офицером и рядовым. Те кивали, потом направились к булочной. Через минуту они вышли оттуда, ведя под руки старика в длиннополом пальто. Того самого — топтуна. Старик упирался, что–то кричал по–немецки с польским акцентом, но его не слушали.
Второй наблюдатель — юноша в кожаной куртке — увидев арест своего напарника, быстрым шагом, почти бегом, скрылся в ближайшем переулке.
Вондерер посмотрел на меня издалека, кивнул — мол, всё под контролем — и зашагал прочь, сопровождаемый патрульными, волокущими старика.
Я медленно двинулся по улице, направляясь домой. Снег скрипел под ногами. В голове вертелась одна мысль — не сделал ли я ошибку, сдав абверовцу неведомых «топтунов»? А вдруг это местные подпольщики? Но «Пастор» наверняка бы предупредил о таком интересе со стороны своих «коллег». Или нет? А вдруг он не контролирует все группы? И это какие–то активисты, ведущие собственную войну с оккупантами? В любом случае — эти люди были опасны, поскольку могли помешать моей работе.
Вондерер их убрал. И это правильно. Война есть война. Но на душе всё равно было мерзко.
Я выругался сквозь зубы — по–русски, тихо, чтобы никто не услышал и свернул на Юбилейную.
Глава 17
Глава 17
9 февраля 1942 года
День
Я подошёл к своему дому. Дверь почему–то была приоткрыта — хотя до сих пор никто из немногочисленных жильцов не забывал её захлопнуть, чтобы не выстуживать лестницу. В подъезде было темно, особенно после яркого дневного света — мрак пыталась разогнать единственная десятиваттная лампочка под потолком. Видно было лишь стены с облупившейся штукатуркой, края ступеней, да перила, выкрашенные масляной краской. Всё остальное тонуло в густой, непроглядной тьме, уже привычно пахнущей сыростью, кошачьей мочой и кислой капустой.
Я сделал несколько шагов по лестнице и замер — ноздри пощекотал новый запах — чужой, нездешний, не вписывающийся в привычную подъездную вонь. Табачный дым — свежий, ещё не выветрившийся, словно кто–то курил здесь прямо сейчас, секунду назад, и затушил сигарету, услышав, что я вхожу в подъезд.
Я прищурился, пытаясь разглядеть хоть что–то в полумраке. Сердце забилось чаще, вводя организм в «боевой режим», но дыхание осталось ровным. Было тихо, дом словно вымер — да тут и проживало, после всех «отселений», не больше двадцати человек
