Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!
Глава 1
Махров Алексей Михайлович
Это теперь моя война. Книга 6. Приступить к ликвидации!
Глава 1
1 февраля 1942 года
День
«Эмка» мягко шуршала покрышками по утрамбованному снегу. Я сидел на заднем сиденье и смотрел, как мимо проплывают московские улицы. Город жил своей суровой, военной жизнью. У подъездов — горы сложенных дров, на окнах — кресты из бумажных лент, у витрин магазинов — мешки с песком. Люди на тротуарах шли быстро, не поднимая глаз, кутаясь в воротники шинелей и пальто. Женщины в платках тащили санки с дровами или мешками. Где–то вдали, над крышами домов, виднелись аэростаты заграждения — серые, неповоротливые киты, охраняющие небо Москвы.
В салоне служебного автомобиля начальника ШОН Владимира Захаровича пахло бензином, кожей сидений и ваксой для сапог. Шофёр — тот же молодой парень в ушанке, что встречал меня после госпиталя, молчал, изредка поглядывая в зеркальце заднего вида. Я тоже молчал, вспоминая недавние события.
Всего месяц назад мы сидели с прадедом и ребятами в моей старой квартире на улице Горького, пили коньяк, обмывали ордена, встречали Новый год. А потом я вернулся в «Сотку», чтобы закончить обучение и сдать выпускные экзамены.
Экзамены… Это была не просто проверка навыков. Это была проверка на прочность, на вшивость, на умение не обделаться в тот момент, когда всё вокруг летит в тартарары.
Особенно запомнилась сцена с разминированием. Мне досталась «Tellermine 35», массивная плоская штуковина, похожая на огромную консервную банку с нажимным устройством посередине. На полигоне, в голом поле, при легкой метели и морозе под минус двадцать, я лежал на животе, в снегу, передо мной — мина. Инструктор стоял рядом и спокойно, словно мы находились в теплом учебном классе, сказал: «Механизм взведения активирован. При обезвреживании нельзя допускать рывков и перекосов. Приступайте, курсант».
Я скинул перчатки и начал разгребать снег вокруг мины, пальцы сразу закоченели. И в тот момент, когда я аккуратно поддел предохранительную чеку, прямо над ухом, в сантиметре от головы, инструктор выстрелил из пистолета. У меня окаменели мышцы спины, но руки не дрогнули, я внешне спокойно продолжил выкручивать эту чёртову чеку, хотя сердце колотилось где–то в горле, а в ушах звенело от выстрела. Только тогда, посмотрев на мои действия, инструктор, сунув «ТТ» обратно в кобуру, наклонился надо мной и тихо произнес: «Зачёт».
Меня экзаменовали в стрельбе из всех видов оружия, как отечественного, так и трофейного, на стрельбище и в тире. Проверяли как я ориентируюсь на местности в разное время суток и при любой погоде, как работаю с рацией и взрывчаткой, как прыгаю с парашютом с разных высот, как дерусь голыми руками и при помощи подручных предметов. Отдельно тщательно изучали мои познания в немецком — сразу три настоящих «носителя языка» вели долгие разговоры на разные темы, от бытовых, до служебных. И всё это — на пределе физических возможностей, без воды и пищи, с недосыпом, с постоянным чувством, что за тобой наблюдают и оценивают каждое твоё движение.
Но я выдержал. Потому что знал: от того, как я подготовлюсь сейчас, зависит, сколько немцев я убью потом. И сколько наших ребят останутся в живых.
Я оторвался от окна, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. В голове сама собой начала выстраиваться картина — та, что я видел в сводках, в газетах, в разговорах с инструкторами. Обстановка на фронтах. То, что творилось сейчас, в первый день февраля сорок второго года.
Киев… Город держался, находясь в полуокружении. Его защитники были прижаты к Днепру, вели тяжёлые уличные бои, каждый дом, каждая улица превратились в крепость. Снабжение шло только через реку — под обстрелами, под бомбёжками, ценою невероятных усилий. Ситуация, как две капли воды, напоминала ту, что в моей истории произошла в Сталинграде.
Ленинград… До него немцы не дошли. Их остановили на Лужском рубеже. Город жил, работал, воевал, но не был в блокаде. Люди не умирали от голода сотнями тысяч. Дорога жизни была не нужна — потому что хватало обычных дорог, по которым шли поезда и грузовики.
Одесса… Тоже держалась в полуокружении. Тоже стояла насмерть. До Крыма немцы не дошли — уперлись в Днепр возле Херсона.
Центральное направление… После декабрьского прорыва Смоленск отбили. Теперь бои шли западнее него — возле Орши. Прорвавшаяся до Ярцево немецкая группировка хоть и была сильно потрёпана, но сумела выйти к своим. Потеряли большую часть бронетехники и артиллерии, но личный состав сохранили — почти та же история, что с Клейстом в сентябре на левом берегу Днепра.
Фронт сейчас проходил по линии: Великий Новгород — Витебск — Орша — Могилёв — Гомель — Чернигов — Киев — Черкассы — Кременчуг — Запорожье — Херсон.
Почему? Почему сложилась именно такая обстановка? В той истории, которую я знал по учебникам и мемуарам, всё было иначе. Киев пал. Ленинград попал в блокаду. Одесса была оставлена. Немцы стояли под Москвой.
А здесь — фронт застыл по Днепру. Не потому, что мы стали сильнее. Потому что немцам чуть–чуть не хватило сил. Немного здесь, немного там… Как в той старой песенке — не было гвоздя, подкова пропала, не было подковы, конь захромал, конь захромал — командир убит, командир убит — армия бежит.
И пару звеньев в этой цепочке разорвал я. Своими руками. Своим знанием. Своей ненавистью к этим тварям в серой форме.
Июнь сорок первого где–то под Ровно. Домик замученной фашистами обходчицы на переезде через железную дорогу. Я принял бой за эту хлипкую избушку, помог нашим прорваться и отсечь передовые немецкие части в Остроге. А накануне убил командира немецкой танковой дивизии. И этого хватило, чтобы фрицы потеряли темп, замешкались, а наши подтянули резервы и выстояли в первые, самые страшные дни.
Сентябрь сорок первого где-то под Уманью. Прорыв из окружения «Группы Глеймана», который наши превратили в контрудар. Под командованием моего прадеда части Красной Армии не бросили боевую технику, не стали выходить к своим малыми разрозненными группами, а, собравшись в мощный кулак, и получив необходимую помощь по «воздушному мосту», ударили из глубины вражеского тыла, устроили настоящий разгром 1–й танковой группы Клейста на плацдармах левого берега Днепра. Окружили, смяли, уничтожили. Из–за этого немцы не смогли перебросить подкрепления на север. Им не хватило сил
