проломить Лужский рубеж и выйти к Ленинграду. Не хватило сил на штурм Одессы. Не хватило сил на добивание Киева.
Не было гвоздя — подкова пропала. Не было подковы — конь захромал…
«Эмка» тем временем вырулила на площадь Дзержинского. Передо мной возникло массивное здание из серого камня — главное управление Народного комиссариата внутренних дел, то самое, которое в народе называли просто и без затей: «Лубянка».
Шофёр притормозил у неприметного подъезда сбоку, и, повернувшись ко мне, сказал:
— Удачи тебе, Игорь!
Я, коротко кивнув в ответ, выскочил из машины, хрустнув сапогами по утрамбованному снегу. Мороз тут же ущипнул за щёки, защипал в носу.
За массивной дверью в большом вестибюле с высоким потолком, возле «вахтера» в фуражке с васильковым верхом и краповым околышем, меня встретили знакомые лица боевых товарищей — Валуева и Альбикова. Только сейчас на их краповых петлицах красовались рубиновые «шпалы» — знаки различия лейтенанта Госбезопасности.
— Здорово, пионер! — прогудел Петя, протягивая руку. Ладонь у него была широкая, горячая, как печка. — Готов к новым подвигам?
— Здравствуй, Игорь, — кивнул Альбиков. Голос у него, как всегда, был спокойный, тихий, но в глазах я заметил лёгкое напряжение. Сегодняшняя встреча обещал стать экстраординарной.
— Привет, парни, — ответил я, пожимая руки. — Вас можно поздравить с повышением в звании? Молодцы, заслужили!
— Спасибо, Игорь! — ответил Хуршед, переглянувшись с Петром. — Не хочу портить тебе сюрприз, но…
— Пошли уже, не стоит заставлять начальство ждать! — Валуев глянул на друга, картинно сдвинув брови, и Хуршед не стал развивать тему.
Внутри здания было тепло, пахло мастикой для паркета, табачным дымом, и почему–то дегтярным мылом. Мы прошли через КПП, предъявив документы, поднялись на лифте с деревянной кабиной на четвёртый этаж и оказались в длинном коридоре с высокими потолками и дверями из тёмного дерева. Под ногами стелилась красная ковровая дорожка, прижатая к полу медными прутьями. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.
У одной из дверей нас уже ждали. Майор Госбезопасности Иван Максимович Ткаченко, всё такой же невзрачный, с лицом усталого бухгалтера и пронзительным взглядом серых глаз, коротко кивнул и жестом пригласил внутрь.
— Проходите, товарищи!
Мы вошли. Комната (видимо служебный кабинет Ткаченко) оказалась небольшой. Ее большую часть занимал тяжёлый письменный стол, рядом стоял приставной столик и четыре стула. На стенах висели портреты Сталина и Дзержинского. Высокое окно выходило во внутренний двор, и сквозь мутноватое стекло пробивался бледный дневной свет.
Но главным в кабинете был не интерьер. Главным был человек, стоящий у окна спиной к нам и разглядывающий что–то во дворе.
Он обернулся медленно, как будто давая нам возможность рассмотреть себя. Лаврентий Павлович Берия. Генеральный комиссар государственной безопасности. Человек, одно имя которого заставляло многих вздрагивать. В моём времени, в двадцать первом веке, о нём писали разное. Чаще — гадости. Но сейчас, здесь, в сорок втором, он был реальностью. Он был властью. И от его решения зависела моя дальнейшая судьба.
Берия был в повседневной форме — тёмно–серый френч с маршальской звездой на петлицах, брюки с лампасами, начищенные хромовые сапоги. Лицо — довольно худое и бледное, как у человека давно не выходящего из помещения на солнечный свет. Но за стёклами очков поблескивали внимательные глаза.
— Товарищ Берия, — начал Ткаченко, — разрешите представить бойцов специальной группы, участвовавших в ликвидации фон Бока и Гудериана.
Берия кивнул и подошёл ближе. Остановился напротив нас. Помолчал. В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как тикают старые напольные часы в углу.
— Лейтенант Госбезопасности Валуев, — сказал Берия, глядя на Петю. Голос у него был негромкий, с характерным грузинским акцентом, но в нём чувствовалась сталь. — Лейтенант Госбезопасности Альбиков. Курсант Глейман.
Мы молча стояли, вытянувшись по струнке.
— Вы достойно проявили себя в деле, — продолжил Берия. — Незапланированная операция по устранению немецких генералов — это серьёзный удар по противнику. Враг понёс не только военные, но и моральные потери. Командование высоко оценило ваш успех и наградило высшими государственными наградами. — Он сделал паузу, обводя нас взглядом. — Однако мы приняли решение поощрить вас по линии нашего ведомства.
Он подошёл к столу, за которым стоял Ткаченко, и взял в руки небольшую коробочку, обтянутую красным бархатом.
— Товарищ Глейман, за успешное завершение курса обучения в Школе особого назначения и проявленные в ходе боевых операций качества вам присваивается специальное звание — сержанта Государственной безопасности! — сказал Берия, доставая из коробочки и вручая мне краповые петлицы с двумя рубиновыми «кубарями».
— Служу Советского Союзу! — уставной фразой ответил я.
— Поздравляю, — сказал Берия. Коротко. Сухо. Но в этом коротком слове чувствовалась тяжесть. — Но цену доверия вы знаете. Доверие надо оправдывать каждый день. Каждый час. Каждой минутой, проведённой в борьбе с врагом. А теперь оставлю вас с майором Ткаченко. Он введёт вас в курс нового задания. И учтите — я лично прослежу за его выполнением!
Он окинул нас ещё раз своим «фирменным» испытывающим взглядом, развернулся и вышел из кабинета, даже не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с мягким, но очень отчётливым щелчком.
Мы выдохнули. Все трое, кажется, одновременно. Ткаченко, глядя на нас, позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку.
— Садитесь, товарищи, — сказал он, указывая на стулья вокруг приставного стола. — Разговор будет долгий.
Мы расселись. Ткаченко разложил перед нами крупномасштабную карту Белоруссии с нанесённой линией фронта и множеством пометок красным и синим карандашами — стрелками, квадратиками, кружками, цифрами.
— Задание у вас будет серьёзное, — начал Ткаченко без предисловий. — Внедриться в окружение офицеров штаба Группы Армий «Центр» в Минске, чтобы получить доступ к оперативным планам немецкого командования на весенне–летнюю кампанию.
Я слушал, впитывая каждое слово.
— Ключевая фигура операции — Игнат Пасько. Вы его знаете как старшину из группы окруженцев. Он уже приступил к выполнению задания — в начале января прибыл в Минск.
Ткаченко посмотрел на меня, видимо, ожидая реакции. Я кивнул, давая понять, что помню Игната Михайловича.
— Настоящее имя Пасько — Игнат Павленко, — внезапно сказал Ткаченко. — Он бывший полковник Русской Императорской Армии.
От неожиданности я закашлялся. А Валуев с Альбиковым, хотя еще с Вороновки знали о прошлом старика, даже бровью не повели.
— Как узнали? — спросил Валуев. — И почему не посадили, если он бывший белогвардеец?
Ткаченко удивленно приподнял брови. Впервые за всё время общения
