— Нет, еще рано, — покачал головой Ворон. — Понимаешь… Ну вот представь, что вот этот камень — это реальный мир. Вещий человек поднимается…
— Да, я помню. Вещий видит сверху мир, а очень вещий видит других вещих, но плоховато разбирается в обычном мире. Слишком высоко сидит.
— Правильно, — кивнул старик. — Так вот хранитель — он «очень вещий». Ему не уследить за миром самому. Ему нужен кто-то, кто станет на ступеньку ниже и станет надзирать за низшими существами. Ему нужны ученики. И пока он их не обучил, у тебя есть шанс.
— У меня? — Приподнял брови ведун. — А как же ты?
— Ты же сам говорил, бродяга, — отвел глаза Ворон, — я человек серебряного века. Я жрец. Я могу научить читать, писать, владеть оружием, готовить зелья и произносить заговоры. Но я не умею сражаться, это не мое. Я жрец. А человек меча — это ты.
* * *
Теплое, ласковое солнце заставило Олега снять и спрятать во вьючный тюк налатник, а косуху расстегнуть, подставив встречному ветерку шелестящий шелк синей болгарской рубахи. Вокруг, чуя близость более приятной поры, весело пели птицы, снег уже не блестел в ярких лучах, а стал рыхлым и ноздреватым. На утоптанной дороге под ногами и вовсе появились лужи — копыта лошадей то и дело разбрызгивали мелкие талые ручейки.
Правда, Олега надвигающаяся весна ничуть не занимала. Его тревожили совсем иные мысли. Семь небес. Семь уровней развития мира. Поверие — или истина в высшей инстанции? Правда — или одна из сказок?
Древнейшие народы, известные науке, вообще-то, действительно были помешаны на религии. Древнеегипетские пирамиды, скифские курганы, китайские гробницы царей. О мертвых заботились больше, чем о живых. В могилы уходили килограммы золота, ценнейшее оружие, слуги, скот… Потом пришло время князей. Клятвы на верность, завоевательские походы, воинская доблесть, могучие крепости. Феодализм, одним словом. Потом пришли капиталисты, а вместе с ними — войны за нефть, за уголь, за проливы и торговые пути, полная аморальность во имя наживы. Слово чести, ради которого еще вчера воины шли на смерть, продавалось за копейку их новыми, расчетливыми хозяевами. Потом социализм — власть рабочих и крестьян. Новое государство больше не воевало — только защищалось. За казенный счет строило дома, базы отдыха, школы для детей. Делало, что могло. Во всяком случае — пыталось. А дальше — хаос… Естественное завершение процесса? И теория о глобальном потеплении, как намек о грядущем гневе богов?..
— Кажется, я очень вовремя сбежал к своим предкам… — пробормотал Середин. — Может, Ворон и ошибается, но если следовать фактам… Если следовать фактам, то лучше не рисковать. Вот только как найти в шестимиллионной Руси одного-единственного опасного человека? Тем более, что про него известны только две приметы: он появился недавно и ищет учеников. Правда, на него должен реагировать крест… Ну, что же, и на том спасибо. На волхвов крест тоже нагревается. И на простых колдунов, и на опытных знахарок. Что же теперь — всех подряд резать? Так ведь тогда сам хуже проклятого арийского хранителя станешь.
Впереди показался частокол. Десяток обычных деревенских изб, обнесенных прочным тыном из кольев в две ладони толщиной, одностворчатые ворота шириной с телегу. Олег покосился на солнце. Оно стояло еще высоко. Однако стараниями арийской нежити те пахари, что еще не подались на север, в более спокойные края, сбились в дружные укрепленные селения, и очередной деревеньки до темноты можно было уже и не встретить. Ночевать же во влажном весеннем снегу ведуну совсем не улыбалось.
— Пройдет тыща лет, раскопают археологи все эти частоколы и станут потом гадать — а с чего это на Руси случился этакий взрыв градостроительства? — хмыкнул Середин, поворачивая к воротам. — Интересно, чем объяснят? Распространением ремесленничества или вспышкой рождаемости?
С высоты коня всадник заглянул через тын — у ворот никого. Тогда он спешился, толкнул незапертые ворота и вошел внутрь, ведя скакунов в поводу.
В ближнем дворе мужик чинил телегу — приколачивал что-то в колесе. Покосился на гостя, ничего не сказал, вернулся к работе. Надо так понимать: раз не нежить, можно и внимания не обращать. Олег тем не менее поклонился, как бы здороваясь, пошел дальше, прикидывая, в какую избу постучаться на ночлег. Выглядели все примерно одинаково: срубы свежие, между бревнами мох болотный пучками торчит, дворы открытые, под общую с домом крышу еще не подведены.
— Колдун! — Шедшая от колодца девка торопливо поставила коромысло с полными ведрами, кинулась навстречу. И ведун с удивлением узнал в ней давешнюю Зарянину подругу. — Колдун… — Она опасливо закрутила головой, понизила голос: — Он сбежал, колдун. Поначалу любился, как ты и сказывал. Потом тоже любился, да не ласкался. А тут и вовсе сбежал. Колдун… Ты же обещал, что любить станет, колдун! — уже требовательно напомнила она.
— Заговор на кровь знаешь? — вздохнул Олег. — Добавляешь кровь свою месячную в еду или питье, наговариваешь: «Кровь отошла, мне не нужна, нужна любому моему. Я без крови не могла, он без меня не сможет, отныне и вовек». Против такого наговора никто устоять не сможет, это точно.
— Благодарствую, колдун! — быстро поклонилась девка. — Я потом… принесу чего-нибудь.
Она вернулась к коромыслу, подняла на плечо, двинулась по улице, поводя бедрами.
— Нет, чтобы в гости пригласить, зар-раза, — буркнул себе под нос Олег, поворачивая следом. — Хоть бы спросила, чего надо, с чем приехал?
В принципе, он предпочел бы какую-нибудь молодую вдовушку в хозяйки. С такими при ночлеге и общий язык найти проще, и отношение добрее, да и вообще… Однако объявлений: «Молодая вдова пустит на ночлег добра молодца» — никто в деревнях не вешает, а заговорам, как дом одинокой хозяйки вычислить, Ворон своих учеников не учил.
— Батюшки, гость дорогой! — От таких слов ведун нервно вздрогнул, однако из дома справа, вытирая руки о передник, уже торопилась молодая женщина в кокошнике. Замужняя, стало быть. — Здоров будь, батюшка.
Не доходя двух шагов, хозяйка низко поклонилась… Та самая, которую он у Ворона научил, как мужа вернуть. Просто, не деревня, а дом свиданий какой-то.
— Какими судьбами, батюшка?
— Да вот, ночлег ищу.
— Так заходи во двор, заходи! Такому гостю двери всегда открыты. — Женщина отобрала поводья и повела коней к себе во двор.
— Вернулся, стало быть… — сделал вполне резонный вывод ведун.
— Вернулся, — счастливо улыбаясь, кивнула хозяйка. — Иди в дом, гостюшка дорогой, раздевайся, отдыхай. Я лошадок твоих расседлаю да напою. Как муж из лесу вернется, так и снедать сядем.
— Спасибо на добром слове… — не стал спорить Олег.
В доме было тихо и спокойно. Крохотный румяный малыш посапывал в подвешенной к потолку колыбельке из выдолбленной половинки дубовой коряги. Это правильно — чтобы крепким вырастал. Вокруг пахло свежим деревом и мясным отваром. Стол, лавки, пол — все белело новизной.
— Вот и муженек приехал, — вошла хозяйка. — Сейчас дрова под навес перекидает, да и сядем. Я как раз крынку с мясом кабаньим открыла, как чуяла гостя-то…
Женщина ушла к печи, забрякала деревянной посудой. Вскоре хлопнула дверь. Вошел хозяин в распахнутом тулупе, скинул одежду, шапку на лавку, мгновенно превратившись из объемистого мужика в щуплого паренька, повернулся к столу… И Олег судорожно сглотнул. Рогдай тоже остолбенело замер, обнаружив сидящего на лавке ведуна, но быстро справился с собой, занял место во главе стола:
— Неси как есть, Голуба! Оголодал с утра, как волк бездомный. Неси!
Ели молча. Пироги с яйцом и капустой, сладкие булочки с медом и голубикой, ячневая каша с тушенкой, запили сытом.
— Спасибо, хозяюшка, — первым отвалился Олег. — Вкусно очень, да не могу больше.
— Всегда гостям рады. Может, меду хмельного из погреба принести?
— А как же, — моментально согласился хозяин, — неси.
Но едва женщина вышла из дома, он наклонился вперед и зашептал:
— Помоги мне, колдун, ты все можешь. Млада опосля заговора твоего глаз от меня отвести не могла, да токмо немощь мужская меня вдруг одолела неимоверная. Ничего не могу.
— Что-то по жене твоей не видно, чтобы без ласки скучала, — глядя прямо перед собой, как перунов истукан, ответил Олег.
— Да с ней-то все ладно выходит, — замотал головой Рогдай. — А как к Младе загляну — так и силы никакой нет. Сбежал от нее к Голубе от позора. Не знаю, что и делать, колдун.
— Послушай, друг мой, — продолжая разглядывать печь, поинтересовался Олег. — Коли тебе Млада так мила, отчего ты не на ней, а на Голубе женился?
— И не знаю, колдун. — Облизал деревянную ложку паренек. — Думал, любил безмерно. Да только на деле оказалось, Млада милее. Уж и не знаю, что за помутнение на меня от Голубы нашло.
