взгляде — понял, что мы фронтовики. Мы сели. Фельдфебель смотрел на нас с таким выражением, будто мы были как минимум кавалерами Рыцарского Железного креста.
— Генрих Хофмайер, — представился он, протягивая руку. — Фельдфебель, штаб группы армий «Центр». А это мой земляк, оберлейтенант Ганс Шпайдель. Мы из Дрездена, вместе служим.
— Лейтенант Вернер Шварц, — ответил я, пожимая руку. — Мой заместитель, унтер–офицер Клаус Беккер. Двести двадцать седьмая пехотная.
Хофмайер удивленно присвистнул:
— Двести двадцать седьмая? Это же ваша дивизия почти вся полегла под Ярцево… — Он запнулся, подбирая слова. — Наслышаны, герр лейтенант. Очень наслышаны. Говорят, вы там дрались до последнего.
Шпайдель тоже посмотрел с уважением.
— Тяжело там было? — спросил он тихо.
— Всяко бывало, — уклончиво ответил я. — А вы, я смотрю, из отпуска?
— Так точно, — Хофмайер просиял. — Побывали дома, в Дрездене. Только вчера сели на поезд. А вы?
— Мы прямиком из госпиталя, нас только утром выписали, — ответил я. — Почти месяц провалялись.
— И теперь в Минск? — Хофмайер смотрел с живым интересом. — Надолго?
— Две недели отпуска после ранения. А там — опять на фронт.
— О, две недели — хороший срок! — Хофмайер оживился еще больше. Он вдруг хлопнул себя по лбу: — Слушайте, герр лейтенант, а выпить хотите? У нас вот, — он полез в вещмешок и извлек бутылку, завернутую в газету, — настоящий грушевый шнапс, домашний! Матушка сама гнала, специально для меня. Составите компанию?
Он смотрел с такой надеждой, что отказаться было бы просто невежливо.
— С удовольствием, — ответил я.
Хофмайер просиял, как начищенный медный таз. Он быстро достал складные стаканчики, ловко разлил мутную жидкость. Запахло фруктами и сивухой.
— За встречу! — провозгласил он. — И за наших фронтовиков!
Мы выпили. Шнапс обжег горло, разлился теплом. Самогон оказался крепким, градусов под шестьдесят.
— А чего в Минск, а не в рейх? — спросил Шпайдель. — После госпиталя обычно домой отправляются.
— Так у нас близких родственников почти не осталось, — пожал я плечами. — У Клауса тетка в Штутгарте, но она его видеть не хочет. Старые счёты. А у меня только старшая сестра, замужняя, с кучей ребятишек. Вот мы с Клаусом и решили: поедем в Минск, отдохнем по–человечески. Говорят, там сейчас прилично: рестораны, казино…
— О, это вы правильно придумали! — Хофмайер аж подпрыгнул на месте. — Мы с Гансом как раз там служим. В Минске сейчас — как в Берлине, честное слово! Рестораны, кабаре, девушки… Правда, холодно. Но вам, фронтовикам, к холоду не привыкать, да?
— Ага, мы привычные, — усмехнулся Петр, — ко всему.
Шпайдель смотрел на нас внимательно, но без тени подозрения. Скорее, с профессиональным интересом человека, который привык наблюдать и анализировать. Но взгляд его был мягким, даже сочувственным.
— Вы давно на фронте? — спросил он.
— С июня, — ответил я. — С самого начала. В группе Гудериана до Смоленска дошли, потом до Ярцево…
— Ох, это чертово Ярцево, — Шпайдель покачал головой. — Мы в штабе читали сводки. Кошмар. Говорят, русские там новые танки применяли.
— Применяли, — кивнул я. — И не только танки. У меня дырка в боку, при непогоде ноет.
— Когда русские прорвали фронт, и мы очутились в окружении, наш полк почти неделю держал оборону у деревни Скачково. Пока все окруженные не вышли, побросав технику… — медленно произнес Валуев. — От нашей роты только три человека осталось — я, Шварц и Фриц Браун.
— Да, страшное дело, — вздохнул Шпайдель. — А мы тут в тылу… Бумажки перекладываем, и стрелочки на картах рисуем. Иногда стыдно становится.
— Бросьте, герр оберлейтенант, — я махнул рукой. — Без ваших бумажек мы бы вообще не знали, куда наступать.
Хофмайер, который тем временем разлил по второй, вдруг спросил с какой–то детской надеждой в глазах:
— А скажите, герр лейтенант, вы, на фронте, верите, что мы победим? А то в тылу всякое говорят. Про то, что русские не сдаются, что у них танки лучше, что зима…
Он смотрел на меня так, будто я был оракулом, который должен предсказать исход войны. Я ответил твердо:
— Верим. Конечно, верим. Мы же их бьем? Бьем. Мы до Москвы не дошли? Не дошли, но это временно. Весной начнется новое наступление, и тогда мы их дожмем.
— За фюрера и рейх! — гаркнул Хофмайер, поднимая стакан.
— И за победу! За нашу победу! — кивнул я.
Мы выпили.
Дальше разговор потек легко и непринужденно. Хофмайер рассказывал о Дрездене, о своей невесте, о том, как они с Гансом в детстве бегали на Эльбу купаться. Шпайдель говорил меньше, но когда вступал в разговор — по делу, без лишних слов.
— Если хотите, лейтенант, мы можем показать вам город, — в какой–то момент предложил Шпайдель. — Хофмайер у нас знаток всех злачных мест.
— О, да! — подхватил Хофмайер. — Герр лейтенант, давайте завтра встретимся? Мы вас в такое место отведем — пальчики оближете! Ресторан «Норд» при гостинице «Дойчес Хаус». Лучшее место в Минске! Кухня отличная, вино, музыка. И офицеры там собираются приличные. Познакомим вас с интересными людьми.
Я посмотрел на Петра. Тот с энтузиазмом кивнул.
— Отлично, — ответил я. — Мы готовы! Где встречаемся?
— Давайте прямо у входа в ресторан, он находится на Кайзерштрассе, дом три. Мы закажем столик на семь, — предложил Хофмайер.
— Завтра в семь? Идет, — кивнул я.
— Идет! — Хофмайер просиял. — Вот это я понимаю, начало замечательной дружбы!
Он снова потянулся к бутылке, но Шпайдель мягко остановил его:
— Генрих, не налегай. Нам еще в Минске являться перед начальством.
— Да ладно, Ганс, мы ж для знакомства! — Хофмайер обиженно надул губы, но бутылку убрал.
За окном начало темнеть. В вагоне зажглись тусклые лампы. Поезд мерно стучал колесами, укачивая. Петр сидел, полузакрыв глаза, но я знал — он не спит, слушает каждое слово, запоминает каждую интонацию. Хофмайер начал травить пошлые анекдоты, Шпайдель рассказал пару смешных историй из штабной жизни.
Я смотрел в темное окно, за которым изредка проплывали огоньки каких–то деревень, и думал о том, что первые контакты налажены. Хофмайер — простодушный, болтливый, идеальный источник информации. Шпайдель — поумнее, поосторожнее, но тоже, кажется, проникся к
