с фиалковыми глазами, эту победу на сцене она заслужила сама. Каждой каплей пота и стертыми в кровь пальцами.
Она оттолкнулась от досок и снова взлетела, теперь уже не просто танцуя, а празднуя свою безоговорочную, чистую победу.
Новое крыло на третьем этаже Третьей городской больницы еще пахло свежей краской и хлоркой, но здесь уже чувствовалась совершенно иная, нездешняя энергетика. Никакой лишней суеты, никаких паникующих интернов. Только строгий порядок, установленный новым хозяином этой территории.
Ал сидел в своем просторном, еще не обжитом кабинете. На столе перед ним лежал раскрытый анатомический атлас и свежие сводки по его пятерым тяжелым пациентам. Все показатели шли в гору. Система, скрипя зубами, прогнулась под его гений.
Стук в дверь раздался легкий, почти музыкальный, и, не дожидаясь ответа, на пороге появилась Лера.
Она была в распахнутом пальто, из-под которого виднелось простое шерстяное платье. Ее глаза сияли так ярко, что казалось, осветили весь этот казенный кабинет лучше любых ламп. Девушка даже не стала закрывать за собой дверь — она просто подлетела к столу, обогнула его и с разбегу запрыгнула к Алу на колени, обвивая руками его шею.
— Я еду в Париж! — выдохнула она прямо ему в губы, счастливо, взахлеб смеясь. — Меня утвердили! Первым составом, на все пять спектаклей! Ал, Светку задвинули в кордебалет, а министерство лично подписало приказ!
Хирург откинулся на спинку скрипнувшего кожаного кресла, крепко обнимая свою приму за талию. Ее звенящая, бьющая через край радость передалась и ему, окончательно смывая остатки больничной усталости.
— А я тебе говорил, что мой рецепт пойдет на пользу всему советскому балету, — его баритон звучал мягко и гордо. Он заправил выбившуюся рыжую прядь ей за ушко. — Ты заслужила эту сцену. Каждой каплей пота. И я лично провожу тебя на этот рейс.
Она прижалась лбом к его лбу, тяжело дыша после своего стремительного забега по лестницам.
— А ты? У тебя здесь всё получилось? — Лера скосила глаза на разложенные бумаги.
— Крыло мое. Катерина переведена старшей. И Коган больше не появляется на моем этаже без стука, — усмехнулся Ал, поглаживая ее спину.
В этот момент в коридоре раздались гулкие, размеренные шаги. Они звучали тяжело и властно, неспешно приближаясь к открытой двери кабинета. Так ходили люди, привыкшие, что перед ними расступаются толпы.
Ал мгновенно подобрался. Лера, почувствовав, как напряглись мышцы хирурга, грациозно соскользнула с его колен и встала рядом со столом, поправляя платье.
В дверном проеме возникла монументальная фигура.
Исай Змиенко заполнил собой всё пространство. На нем было безупречное, сшитое на заказ двубортное пальто из темного сукна и строгий костюм, который кричал о принадлежности к высшим эшелонам власти. В его жестких, рубленых чертах лица, в тяжелом, проницательном взгляде угадывалась та самая несгибаемая порода, которая передалась его сыну. От дипломата веяло ледяным спокойствием, дорогим табаком и абсолютным контролем над ситуацией.
Он остановился на пороге, опираясь обеими руками на массивную трость с серебряным набалдашником, и медленно, сканирующе оглядел кабинет. Его взгляд задержался на Лере, затем перешел на сына.
— Добрый вечер, Альфонсо, — голос отца прозвучал густо, заполняя комнату низкими, вибрирующими обертонами. Никаких эмоций, только холодный, выверенный расчет. — Вижу, ты неплохо обустроился. Захватываешь территории.
Ал неспешно поднялся из-за стола, не отводя взгляда от отца. Двое хищников одной крови встретились на нейтральной полосе.
— Добрый вечер. Я не захватываю, я навожу порядок там, где до меня была разруха, — ровно ответил хирург, засунув руки в карманы брюк. — Какими судьбами? Насколько я знаю, МИД не инспектирует городские больницы.
Исай чуть прищурился. Уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии усмешки.
— МИД инспектирует то, что может стать проблемой государственного уровня, — дипломат сделал шаг внутрь кабинета. — Оставим лирику. У нас с тобой назрел серьезный разговор. И касается он тех людей, которым ты вчера перешел дорогу в спецблоке. Валерия, — он чуть склонил голову в сторону балерины, выказывая сдержанное, старомодное уважение, — прошу меня извинить. Нам с сыном нужно обсудить дела, не терпящие отлагательств.
Лера бросила быстрый, тревожный взгляд на Ала. Хирург едва заметно, успокаивающе кивнул ей.
— Я подожду тебя в машине, — тихо сказала девушка, подхватывая сумочку. Она вежливо попрощалась с Исаем, который галантно посторонился, выпуская ее в коридор, и закрыла за собой тяжелую дубовую дверь.
Отец и сын остались одни. Тишина в кабинете стала плотной, осязаемой. Исай неторопливо подошел к единственному гостевому стулу, брезгливо смахнул с него невидимую пылинку и сел, положив тяжелые руки на набалдашник трости.
— Ты заигрался, Альфонсо, — прямолинейно, без предисловий начал старший Змиенко. В его глазах сверкнула холодная сталь. — Спасать детей партийных боссов — это похвально. Но лезть в операции комитета, унижать их офицеров и жонглировать секретными ядами — это уже не хирургия. Это политика. И на этом поле твои скальпели тебе не помогут.
Ал тяжело оперся ладонями о столешницу, подавшись вперед. В его фиалковых глазах не было ни страха, ни привычного почтительного пиетета перед авторитетом отца — только глухая, обжигающая, срывающая все маски искренность.
— Я не играю в политику, отец, — баритон Ала зазвучал низко, вибрируя от сдерживаемой ярости. — Политика, интриги, ваши комитетские игры — всё это заканчивается там, где начинается порог моей операционной. На моем столе нет ни членов ЦК, ни шпионов, ни предателей родины. Там лежит кусок рвущейся плоти, из которого уходит жизнь. И мне плевать, какие корочки лежат в карманах у тех, кто стоит за дверью, и какие погоны они носят. Если ради спасения человека мне нужно заткнуть рот майору госбезопасности — я сделаю это, не задумываясь. Потому что я врач. Мое дело — вытаскивать людей с того света, а не выслуживаться перед конторой.
Исай выслушал эту тираду, не дрогнув ни единым мускулом на своем высеченном из камня лице. Лишь длинные, унизанные перстнями пальцы, сжимающие серебряный набалдашник трости, чуть побелели от напряжения. Он долго смотрел в глаза сыну, словно взвешивая его слова на своих, одному ему известных дипломатических весах.
В кабинете повисла густая, тяжелая тишина. За окном завывала московская метель, бросая в стекло горсти колючего снега.
— Твоя абсолютная, непробиваемая принципиальность когда-нибудь свернет тебе шею, Альфонсо, — наконец, с едва уловимым вздохом произнес старший Змиенко. В его голосе не было гнева, только холодный, безжалостный прагматизм. —
