и в нас полетели «колотушки». Одна влетела в нашу щель — Хасанов выкинул её обратно за бруствер раньше, чем рвануло, а я чуть не поседел от этой картины. Рвануло снаружи. Следующие легли точнее — по всей линии пошли разрывы, у соседнего отделения кого-то задело.
Перед нами, по цепи, немцы начали орать:
— Los!!!
— Sturm!!!
— Vorwärts!!!
Потом в полный рост и пошли в штыки. Мы до последнего берегли гранаты, а теперь пришло время потратить все:
— Бросай! — скомандовал я.
Бросили навстречу всё, что было. Цепь проредило, но не остановило — передние уже прыгали в наши щели. Я успел срезать пяток из ППШ, а потом пришлось увернуться и ударить прикладом добежавшего. Выстрел вниз, ствол — вверх, сразу нажать — враги удачно скопились, и я срезал длинной сразу троих. Дальше результативно потратил остатки диска влево и вправо, не давая врагам помочь своим в щелях.
— Отходим!!! — перезаряжая ППШ, заорал я. — Отходим!!! — повторил для закрепления.
Калюжный рядом работал лопаткой — страшная штука в его руках, отточенная как бритва. Хасанов — ножом, коротко, без замаха. Я передернул затвор и выстрелил дважды, не дав немцу помешать Кольке с Гонтаренко уносить пулемет с патронами.
— На вторую линию! — не забывал повторять я.
Взвод начал пятиться к запасному рубежу — той самой второй линии щелей, что мы долбили на этот случай. Огрызались огнем, прятались за камнями, второе — прикрывающее — отделение отходило после нас и успешно тратило свои гранаты.
Петренко я потерял из виду на минуту — в общей каше. А когда увидел снова, было поздно. Он отходил, как все, спиной к камням, отбиваясь от наседавшего немца винтовкой. И почти отбился — сбил немца с ног прикладом. Но сзади, из-за камня, на него вышел второй — которого Петренко не видел. И всадил штык под лопатку.
Петренко выгнулся. Я был метрах в десяти, заорал, вскинул ППШ, немца отбросило, я добил второго и в пару прыжков оказался рядом. Петренко лежал на боку. Штык вошёл глубоко, под левую лопатку — немец бил от души, на всю длину. Кровь шла толчками. Петренко хрипел, пытался что-то сказать, рука скребла по камню.
— Тарас!
Он глянул на меня. Узнал. Губы дёрнулись — не то слово, не то просто судорога. И обмяк. Быстро — штык, видимо, достал до сердца или крупного сосуда. Не мучился долго.
Тракторист с Полтавщины. Две пули пережил, два госпиталя. Вернулся отрабатывать больничные. Не было времени. Я схватил тело Петренко за ремень, поволок — есть роскошь так сделать. Калюжный подхватил с другой стороны. Доволокли до второй линии, свалились в щель.
* * *
На второй линии мы закрепились. Она была выше, удобнее — немцам пришлось бы лезть к нам в гору, по почти открытому пространству. Они попытались, умылись кровью и откатились обратно на нашу бывшую первую линию. Ситуация стабилизировалась, и мы смогли похоронить наших на общем кладбище в ложбинке. В братскую могилу легли четверо — Петренко, Васильев, Лукин и Демидов. Горько. Всем горько — другие взводы тоже поредели.
Гонтаренко стоял над могилой и отводил взгляд.
— Шо ж ты, Тарас? — грустно спросил он. — Тебя ж пули не брали. Два раза цепляло — и оба мимо смерти. Везучий, говорю, был, — он сглотнул. — А штык — вон. Штык, значит, не отвело.
— Война, — буркнул Калюжный.
— Че теперь, — кивнул Владимир.
— Не повезло, — повторил не раз от меня слышанное Колька.
— Земля пухом, — подытожил я и бросил горсть земли и камней. — Отработал, Тарас. Отдыхай спокойно.
Подошел Калюжный с кисетом. Скрутили, закурили. За мужиков.
— Обидно за Тараса, — сказал он. — Не в бою толком, а в свалке. Штыком, как в гражданскую.
— В рукопашной все так. Не разбирает — тракторист ты или кто.
— Гонтаренко убивается.
— Отпустит, — я затянулся. — Сам же сказал верно: от пули везучий был, от штыка нет. Глупо, а правда.
— Глупо, — согласился Калюжный. — Вся война глупая. Только деваться некуда.
— Некуда.
Мы докурили, разошлись по своим делам, а под вечер над позициями пронеслась радостная весть — прибыло снабжение. Не ждали — сильно последнее время сбоит, но море пока под нашем контролем, и хорошо, что этим пользуются.
Помощники Бережного оставили нам пару ящиков, я расписался в тетрадке у старшины.
— А вот отдельно, по запросу твоему. Цени, — указал на плоский, относительно тонкий ящик.
— Неужели оно, Кузьма Лукич? — обрадовался и не поверил я.
— Оно самое, — ухмыльнулся старшина. — Тут вот распишись, Сидорин.
Не по уставу общаемся, зато по-человечески правильно. Я расписался.
— Смотри теперь, чтоб без дела не валялась — мы с Павлом Степановичем ее большой кровью добыли.
— Спасибо, Кузьма Лукич, — улыбнулся я. — И ротного потом при случае тоже поблагодарю.
Старшина ушел, а народ заметил поставку и начал стягиваться с оживленными лицами.
Первым делом — боеприпасы. Один новый диск к моему ППШ, парочка — к ППД, пачки патронов. На пару дней активных боев хватит. Немножко гранат — если на всех поделить, получится по одной на брата, но я поделю иначе, по эффективности.
— Живем! — заявил Гонтаренко, когда из ящика появилось три пачки трофейных патронов к ZB. — Я уж думал штык на пулемет вешать придется.
Разобрался со смесью в своей душе — по крайней мере внешне.
Дальше — еда.
— Плоды ленд-лиза, мужики! — показал я бойцам плоскую банку американской тушенки.
— От угнетенных пролетариев — свободным! — обрадовался Колька.
— Интересно, — заметил Владимир. — Политрук буквально на днях про ленд-лиз рассказывал, и вот уже тушенка приехала.
— Большая политика, особенно в войну, тишину любит, — заметил я. — О договоренностях народам рассказывают почти всегда уже тогда, когда договорились и первые караваны с грузом ушли. А наша-то попредставительнее будет, — показал мужикам банку нашу, высокую.
Помимо тушенки — ящик перловой каши в банках. Это — бонус и вприкуску, потому что центральное питание никто не отменял. Питание так себе, в мои времена кормили несоизмеримо сытнее, но и страна уже другая была.
Тут же распечатали перловку, зарядили котелки и сели у костерков разогревать. На обед сегодня давали пару сухарей, поэтому очень даже в тему.
— Хорошо пошла, — крякнул Владимир, выскребая котелок.
