когда бык, опомнившись, с рёвом бросился к ней. Массивные брёвна выдержали удар, но затрещали. Зверь отступил, фыркая, и начал бить копытом о землю, но азарт погони, казалось, уже прошёл.
Иван Павлович прислонился к стене сарая, дрожа всем телом. Дыхание рвалось из груди спазмами. Рука, державшая трость, тряслась так, что костяшки пальцев побелели. Вот так погулял!
— Спасибо, — только и смог выдохнуть Иван Павлович, глядя на своего спасителя.
— Да ладно, не за что, — мужик прислонил обрез к стене и вытер лоб. — Это ж Батыр, у соседа Гаврилы. Второй день как с привязи сорвался, всех по дворам гоняет. Думали, уже поймали… — хозяин задумался, — Да точно поймали, сам же видел. А тут опять отвязался. Ну вот как так? Гавриле всыпать надо, чтобы знал где держать скотину свою. Скотина дурная у него и сам он дурной!
Мужик подслеповато пригляделся к Ивану Павловичу — видно не признал его.
— Вы, барин, не здешний? Чуть вас не прикончило.
Иван Павлович кивнул, медленно сползая по стене на засыпанную опилками землю. Адреналин отступал, и на его место приходила тошнотворная слабость и осознание того, как близко он был к тому, чтобы быть размазанным по грязной зареченской улице.
— Не здешний, — тихо подтвердил он. — Просто… гулял.
Глава 4
Едва переведя дух, Иван Павлович решил не идти сразу в санаторий (бывший «Гранд-Отель»), не пугать беременную жену, а заглянуть по пути в больницу, привести себя в порядок, а заодно узнать и новых своих знакомцах… включая быка! Очень было интересно — что за люди этот непутевый Гаврила и его сосед с обрезом — спаситель, как-никак.
Спаситель и, похоже, тот еще нелюдим, не проявивший никакого желания к знакомству. Что ж, всякие люди бывают. Прочему доктор, проживший в Зарном около двух лет, не знал ни того, ни другого, было понятно — война, революция… Подраскидало людей. Многие вернулись уже после того как Иван Павлович перебрался в Москву, в наркомат.
На больничном дворе, у сараев, слышался шум — кто-то стучал по металлу и громко ругался:
— Да кто ж так электроды держит, туды-т твою в качель? Крепче, крепче держи! Готов?
— Готов, батя!
— Тогда включаю…
— А дверца как же?
— Главное — крыло! А дверцу паяльной лампой выправим, там железо тонкое… Ну, давай, давай, свариваем!
Пыхнули зайчики… Потянуло дымком, запахом нагретого железа и краски…
Иван Палыч улыбнулся: старые знакомые — деревенский кузнец Никодим и сын его Вася — ремонтировали пострадавшую «Минерву». Или, как тогда говорили — «давали ремонт». Невдалеке стоял на подножке многострадальный «Дукс» со снятым передним колесом и крылом. Выпрямленное и выкрашенное крыло мотоцикла было прислонено к распахнутой двери сарая — сохло.
Ремонтники возились с большим сварочным аппаратом — странноватой конструкцией с гордой надписью «ЭлектроГефест», тяжелой даже с виду. Наверняка, привезли на подводе — не на руках же тащить! Вполне обычного вида паяльная лампа стояла наготове рядом.
Поначалу доктор все же зашел в больницу. Заведующая, Аглая, уже ушла на обход амбулаторных больных, и первую помощь доктору оказала Глафира — смешивая юная особа с круглым курносым лицом, вполне знающая основы медицинского дела.
— Ох, Иван Павлович! И где вас только угораздило?
— Бык… — доктор не стал вдаваться в подробности.
— А-а-а! — Глафира едва подавила улыбку. — На Батыра, значит нарвались? Опять, змей, отвязался. Ай, что там говорить, каков хозяин, такой и бык! Давно уж говорено — на мясозаготовки Батыра сдать, так Гаврила Иваныч упирается. Говорит, мол — племенной! А сам уследить не может! Так, Иван Павлович — йодиком… Может, перевязать?
— Да нет, не надо, и так заживет, — махнув рукой, доктор склонил голову набок. — А что за Гаврила Иваныч такой? Что-то я его не припомню?
— Гаврила-то? — закрыв пробкой пузырек с йодом, сестричка поправила на голове белый колпак. — Да мужик наш. Когда трезвый — работящий такой, тихий, спокойный… Но, как выпьет — ровно какой варвар! Жену гоняет, детей… Батыр вот, на людей кидается. Ох, надо б его на мясо! Не Гаврилу — быка… А Гаврилу — к отцу Николаю. Ну, священник наш, знаете?
— Ну, уж отца Николая помню, — улыбнулся Иван Павлович. — Все церковь ремонтировал после пожара. Так восстановили, наконец?
— Церковь-то? Восстановили… Электричество провели. Теперь в ей — клуб! Кинопередвижка! А молящимся старую часовню поправили, чего ж. Батюшка же у нас общество трезвости основал! Всем пьющим помогает… Вот б и Гаврилу б — так ведь тот не идет, черт! Чертушко, не хуже своего Батыра… — Глафира покачала головой. — Иван Павлович! Вы пиджачок-то снимите — заштопаю, а то вон, порван. Давайте, давайте — я быстро. А то ведь дыра-то дальше пойдет! Да вы не переживайте — умею. Раны зашиваю, вот!
— Ну-у… — повел плечом доктор. — Неудобно как-то…
— Неудобно, Иван Павлович, на потолке спать — оделяло слетает!
Деревенские девчонки за словом в карман не лезли и уболтать могли любого.
— Ну-у… пожалуйста, вот… — доктор все же снял пиджак. — А что-то я Романа Романыча не вижу?
— Так уехал он, — вдевая нитку в иголку, рассмеялась сестричка. — В Петроград уехал.
— Что, насовсем?
— Не, родных навестить… В отпуске ныне Роман Романыч. Вернется! — Глафира слегка зарделась. — Мы ж, Иван Павлович, нынче все в профсоюзе, нам отпуска положены!
— Это правильно!
— Вот! Ой… Мне ж лекарства выдавать! Время!
Сестричка побежала по палатам, а Иван Павлович, надев пиджак, вышел во двор, к ремонтникам:
— Здорово, Никодим Ерофеич! И тебе, Василий, не хворать.
Оторвавшись от дел, кузнец Никодим вытер руки о фартук и, улыбаясь, подошел к доктору:
— Ну, здоров, Иван Палыч! Спасибо, не забываешь.
Кузнец, здровенный — косая сажень в плечах — мужичага в серой, распахнутой на груди косоворотке, был одним из первых друзей доктора в Зарном. Он не шибко-то изменился за прошедшее время и всегда выглядел старше своих лет. Борода, кустистые –в разлет — брови, широкий, с прожилками, нос… Обычное крестьянское лицо, но взгляд настороженный, цепкий.
— Говоришь, на леченье к нам? В санаторий?
— Да, на леченье, — улыбнулся доктор. — Ну и отдохнуть. Пресс еще не выписал?
— Выписал, — Никодим с гордостью расправил печи. — Вскорости придет. Патент вот на автомастерскую выправил. Так
