Глава сороковая
Однажды поутру, когда четвертая неделя, такая же томительно-болезненная подошла к концу, Есиславу разбудила Уокэнда. Вельми грубо, впрочем, как и всегда, толкнув ее в плечо… в то самое которое у юницы было выбито, и инолды… еще ныло.
– Алгома вставайте вас ждут наши вожди Викэса и Мэкья, – молвила недовольно шаманка, одевая себе на голову рогатый убор, символ власти.
Уокэнда не имела семьи… пока… Она, будучи шаманкой, обладала преимуществом средь иных женщин своего племени в выборе спутника жизни. Однако поколь, по неведомой причине, так и не обзавелась семьей, хотя казалась и не больно молодой.
– Не называй меня этим именем, – резко отозвалась девушка, медлительно поднимаясь с подстилки, что теперь лежала впритык к стенке вигвама. Есинька нарочно отодвинула ее туда, чтобы стать, как можно дальше от костра и неприятной для нее шаманки, почасту на нее пристально глазеющей во тьме ночи. – Я тебе уже говорила. Я Есислава и вашим традициям подчиняться не буду… Я тут временно… временно.
– Ничего не бывает временным, – сухо протянула Уокэнда, оправляя книзу рубаху, как, наконец, разобрала юница, величаемая мананами туникой. – Раз Великий Дух принес вас к моему вигваму. Раз ваканы вас излечили и даровали такое почетное имя, Алгома. Значит, все это свершилось по установленному замыслу божественной силы природы и самого Единственного Духа.
Есиславушка уже поднявшись, торопливо вышла из вигвама, куда вход почитай никогда не закрывался, ибо ее весьма раздражала речь шаманки. В ней было столько лишних, не имеющих смысла и значения слов, и посему сама молвь теряла не только ясность, но и разумность излагаемого.
Голубой небосвод, ноне уже голубой, чуть зримо озарился лучами восходящего солнца, а в долине как было часточко по утрам по пологим, низким взгорьям уже неспешно полз серо-дымчатый туман. Он, кажется, не проникал в глубины леса или подымающихся трав, а стелился ровной полстиной испарений по навершиям, как первых, так и вторых, изредка порывисто трепыхая своими плавными, зыбучими контурами. С восходом солнца степенно оседая все ниже и ниже, прижимаясь… впитываясь в саму оземь. Сие, как полагали мананы, Великий Дух даровал их краю небесное покрывало, оградившее от гибели, понеже куски погибшего спутника довольно-таки серьезно испещрив этот континент, никоим образом ни задели, ни попали, ни навредили, ни самой лощине, ни взгорьям окружающим ее.
Есислава и Уокэнда направились к центру селения, где был сооружен большой костер, огороженный по коло мощными каменьями и зажигаемый в особый день самого жаркого месяца. В праздник, что назывался Солнечный Пляс и ритуальным обрядом отмечался раз в лето, в честь самого светила и людей, близких к нему, дарующих своими действиями защиту и жизнь селению. Подле того костра был собран низкий деревянный настил, устланный, как и все принадлежащее мананам, тканевыми подстилками, на котором и восседали три вождя: Викэса, Мэкья и Уокэнда решающие те или иные вопросы своего племени. Из рассказов Уокэнды, так как за все время нахождения в долине, Есинька толковала с ней одной, земли окрест Семи Холмов были населены и другими племенами, большей частью с каковыми мананы мирно соседствовали, одначе, средь них встречались и те, каковые любили войны и жили в основном грабительством и трудом взятых в плен людей.
Нынче с утра, несмотря на стелющийся туман, лениво опускающийся к земле, мананы всем селением собрались подле костра. Как и дотоль они опустились на оземь, в ожидании прихода вождей. Есислава подойдя к возвышению присела на слегка склоненную травушку, буйно, как и все, что окружало манан, росшую подле них. Уокэнда меж тем гордо неся свою голову, с возложенным на нее рогатым убором, взошла на возвышению и поместилась по правую его сторону. Явившиеся следом Викэса соответственно занял центральное место, ибо ноне шло мирное время, и он считался главой поселения, а Мэкья воссел слева от него. Оба вождя уже вельми пожившие, в отличие от шаманки имели семьи, детей и даже внуков.
Викэса, как старший, медленно вздел руку вверх и плавно ею взмахнув, тем самым призвав к вниманию людей, пришедших к костру, принялся неторопливо сказывать:
– Дитюхь новата намадика витсис…
Есинька, конечно, не понимала о чем толкует вождь, потому опустив голову воззрилась на колеблющийся отросток травинки, поймавший на свою остроносую макушку каплю росинки, упавшую со стелющегося в вышине над лощиной тумана, и под той тяжестью закачавшейся вниз… вверх.
– Алгома! – грубо перебивая наблюдение за покачивающейся травинкой, молвила Уокэнда. Однако девушка как всегда не отреагировала на новое имя, – Есислава! – много жестче дыхнула шаманка. – Вождь Викэса говорит о том, что в ночи, как великое чудо ему приснился Единственно Великий Дух и повелел выдать вас за младшего из его сынов Омонэква, чье имя значит перо облака, с которым вы сольетесь в близости и родите сынов и дочерей.
Есинька, стоило шаманке назвать ее настоящее имя, торопливо воззрилась в лицо Уокэнды, а внимательно выслушав толкование, резко перевела взгляд на сидящего в первом ряду Омонэква. Грузный, кряжистый юноша с достаточно жесткими, как и у всех манан, чертами лица, орлиным профилем и выпученными, будто расквашенными губами вызывал в девушке всяк раз, когда он на нее смотрел, чувство брезгливости. Так, вроде Омонэква давно не мылся и оттого пахло… вернее веяло от него какой-то кислятиной. В целом так и было. Еси сразу, стоило только попасть ей к мананам, приметила, что пахнут они не так как дарицы. Нельзя было сказать, что они воняют, просто от них шел иной плотский дух… чуждый, сторонний для юницы, а посему противно-неприятный. Есислава самую малость времени медлила, потом поднялась на ноги, сохраняя степенность движений, и достаточно громко да единожды властно сказала:
– Я не могу выйти замуж за Омонэква, потому как у меня уже есть… есть. – Юница глубоко вздохнула. – Есть муж и потому я не могу принадлежать иному. Передай это Викэсу, Уокэнда.
Шаманка достаточно тупо посмотрела на девушку своими несколько раскосыми, карими очами, а погодя все же перевела ее речь вождю.
– Опвахгунья сивоси нигвнагвни, – отметил очень зычно Викэса и качнул своей могутной головой и одновременно орлиными перьями венчающими убор.
– Вождь Викэса сказал, – в голосе Уокэнды слышалось металлическое дребезжание, судя по всему, ее раздражало не столько несогласие Еси, сколько вообще ее существование. – Что вы должны подчиниться повелению Великого Духа, ибо не имеете тут семьи, отца, мужа и не можете себя кормить. Вам нужен мужчина, потому либо соглашаетесь с повелением Великого Духа, либо вас отдадут силой… Омонэкве вы пришлись по сердцу и он готов взять заботу о вас. Он готов любить, кормить и быть близким с вами, чтобы иметь детей.
– Как это силой? Как силой отдадите меня? – порывисто выкрикнула Есинька, из долгой молви шаманки, вероятно, уловив только это слово. Оттого тягостного окрика заколыхался лениво опускающийся к долу белый туман, сбрызнутый сверху мельчайшими бусенцами воды, каковые едва слышно зазвенели… али то зазвенело, что-то в голове девушки. – Да только посмейте! Только троньте!
Есислава надрывно качнувшись, шагнула вперед и презрительно оглядела сидящих на возвышении вождей. Привыкшая с детства править, ноне она оказалась много ниже, кажется, самых нижних, однако даже в таком положении сберегла свою гордость, и еще выше вздев голову, нежданно услышала как туго, точно шевельнулось, что-то внутри ее мозга. Это, очевидно, возмутился грубостью в отношении плоти и Крушец, потому нежданно выплеснул из головы юницы широкий луч света вверх, на малость окутав тем смаглым маревом всю ее фигурку. Сияние, точно наращивало яркость, а после прерывисто завибрировав, вроде захлебываясь, погасло.
– Только троньте… коснитесь! – меж тем докричала Есинька, вновь ощутив собственное одиночество, такое насыщенно душащее, и жар в глубинах мозга, осознав, что ноне на самом деле оставлена не только без поддержки Ксая, Стыня, Дажбы, но, похоже, и Круча.
– Типисги! – мощно произнес, подымаясь на ноги Викэса, и тотчас вслед него встали Мэкья и Уокэнда.
– Будет так как повелел Великий Дух! – отметила шаманка и в очах ее блеснуло торжество, судя по всему, она была рада, что Викэса не испугался света озарившего все округ девушки, и не пошел на попятную.
Еси немедля развернувшись и расталкивая поднявшихся людей, побежала от возвышения к берегу реки, к месту, где бывала почитай все последнее время.
– Даниюсги! – послышался грубый возглас, и чья-то крепкая рука ухватила юницу за плечо.
И с тем движением, точно тугой волной пришло давешнее испытанное и пережитое, обдав особой болезненностью всю плоть девушки. Резко дернувшись в бок, она не просто выскочила из удерживающей ее руки, но, и, разорвав материю туники, оставила в ней правый рукав. Быстрота ее бега, будто подгоняемая поступью множеств ног гнала Есиньку к реке… Объятая страхом она уже не ощущала происходящего вкруг нее… Не видела, как тупо уставились вслед девушке стоящие люди, никоим образом не собирающиеся ее преследовать. А юница, уже обогнув последний вигвам, узрев впереди реку, прибавила шагу… теперь она не просто бежала… летела… захлебываясь прерывчатым дыханием, помутнением в левом глазу и острой болью в голове. В доли секунд она выскочила на брег, и подгоняемая мыслью, что за ней все еще гонятся, ринулась в холодные воды речки, доходившие в самом глубоком месте почти до стана. Грубое, такое же, как и чувства манан, течение реки безжалостно ударило Еси в правый бок, тем самым сбив ее бег и повалив в кипучие воды. На доли секунд вскинувшаяся вверх бурливая волна прикрыла своим пенным одеялом Есиньку с головой. Девушка болезненно перекатилась по каменистому дну, широко открытыми глазами явственно узрев перед собой выстланное мелкими голышами русло реки, местами поросшее растениями, колыхающими и вовсе почитай прозрачными листками. Стремительный поток воды ударил скопищем брызг в лицо, заскочил в приоткрытый рот, наполнил собой изнутри легкие и тогда Есислава увидела черную гладь неба, на котором блистал круглый Месяц и обрезанная, более близкая, серповидная Луна, касающаяся своего братца загнутым рожком. Где-то совсем рядышком слышалось медленное трепыхание чего-то грузного, отдающегося рябью в воде. Желтое, округлое сияние света прошло, кажется, совсем близко и нестерпимая боль от обиды, что Боги ее не слышат, диким воплем отозвалась в мозгу… так, что Еси прекратила дышать, и, по-видимому, думать.
