он свои следующие ходы, а не деньги.
Думал, как поступить со мной дальше.
— Письма, — повторил он наконец. — Ишь ты. Грамотный пошёл должник! А ежели я тебе, скажем, четверть скошу? Тысячу сто — и разошлись, и письма твои мне без надобности! М? Что скажешь?
Быстро же мы на «ты» перешли. Ведёт себя не как дворянин, а как бандит.
Коим он и является.
Но я свои принципы предавать не стану.
— Вы не поняли, господин Ланской, — я говорил спокойно, глядя ему ровно между глаз, в переносицу. — Я не торговаться пришёл. Долга нет. Ни полутора тысяч, ни тысячи ста, ни рубля. Есть краплёная колода и есть ваша нужда съехать из города тихо. Вот об этом мы с вами и толкуем.
— А ведь ты прав, барин, — нервно усмехнулся он. — Худое случиться может со всяким. Вот хоть нынче же. Место глухое, народ привычный. Письма твои поищем… Авось и сыщем! — он поднял глаза поверх моего плеча и отдал короткий приказ. — Фаддей!
Дальше всё пошло быстро и не по задуманному.
Аркашка взвился с лавки как ошпаренный, метнулся в сторону и смёл локтем свечу. Стало темнее, за соседними столами загоготали, а сзади меня взяли в обхват поперёк рук, словно обручем перетянули.
Фаддей.
От этого гада несло перегаром. Рёбра мои разом отозвались тупой болью.
Пальцы правой руки остались на свободе, я ещё мог двигаться. А потому вывернул кисть, добыл из кармана склянку с платком и сорвал расшатанную пробку большим пальцем. Плеснул на платок не глядя. Но по холоду в ладони почуял, что всё получилось.
А затем вжал мокрый платок назад и вверх, себе за плечо, туда, где сипело чужое дыхание.
И вот тут кончились вся моя теория и началась жестокая реальность.
Фаддей взревел, мотнул башкой и отвернул морду от платка. Дышать он перестал вовсе. Мужик был опытный и сразу смекнул, что дрянью пахнет неспроста. Обхват его сдавил меня так, что в глазах поплыли огоньки.
Раз. Два. Я держал платок у его лица, а он держит дыхание и давит. А рёбра мои вот-вот сломаются. И тут я понял, что дыхалки у него хватит дольше, чем у меня в этих объятиях.
Время растянулось.
Пять. Шесть.
В ушах стучало, платок елозил по его скуле, Фаддей крутил головой, и эфир мой выдыхался, никого не усыпив. Ноги мои уже едва доставали до пола.
Тогда я перестал целить платком. В левой руке у меня оставалась склянка, а в ней — добрая половина запасённого вещества. Я вывернул руку через боль, наугад, по памяти о том, откуда звучит дыхание.
И выплеснул всё разом ему в морду.
Эфир ожёг ему глаза и губы.
Фаддей ахнул, и этот его «ах» был тем самым вдохом, который я так ждал. Глубоким, всей грудью, прямо сквозь мокрый платок, что я тут же вернул на место. Так плюс ко всему ещё сам эфир из склянки попал ему прямо в дыхательные пути.
Он закашлялся, и каждый кашель кончался новым вдохом, и каждый вдох тянул в него пары с залитой морды и с платка.
Обхват дрогнул. Ещё вдох. Руки-оглобли поползли с меня, и через несколько мгновений его тело обрушилось на пол.
Я стоял, шатаясь и хватая воздух ртом. Рёбра мои горели огнём, в ушах ещё стучало, и пол под ногами ходил, как палуба. Ладонь, облитая эфиром, стыла ледяным холодом, и этот холод был сейчас единственным, что держало меня в ясности. Пустую склянку я выставил перед собой.
Сам мысленно усмехнулся. Склянка эта сейчас пугала людей не хуже пистолета.
По трактиру ахнули и загремели лавками.
— Не подходить! — крикнул я. — Кто тронет, ляжет следом за Фаддеем!
Мужик с рубцом на лице уже был в двух шагах, с ножом, вынутым из-за голенища.
Но тут его согнуло.
Согнуло пополам и вырвало прямо за соседней лавкой. Он упал на колени и никак не мог унять болезненные потуги.
Следом, опрокинув чарку, перегнулся через стол усатый поручик. Штоф, из которого оба прихлёбывали весь наш разговор, стоял между ними, почат на две трети. Обоих выворачивало так, как здорового человека не выворачивает. С надрывом, досуха, до самой жёлчи. Но хуже всего крутило жёлтого. И я знал почему.
Гнилая печень держит любую отраву втрое хуже здоровой.
— А я тебе что говорил ещё у ворот, — бросил я мужчине со шрамом. — Нутро твоё гнилое. И час его ближе, чем ты думал. Хочешь дожить до моего лекарства — положи нож. Сейчас же!
Нож брякнул об пол.
Поручик попытался подняться с лавки, опёрся на руку, и рука подломилась. Его скрутило новым приступом, и он остался лежать грудью на столе.
— Лежи, — посоветовал я ему. — Тебе теперь силы беречь надо. До утра они тебе ох как понадобятся.
— Отрава! — Ланской тяжело поднялся, держась за столешницу, и голос его впервые потерял спокойствие. — Отравил! Ты!.. Тварь ты лекарская, ты что ж сделал!..
— Я вам сразу сказал, что на деле не пью. А они пили. Рвота, господа, это первый час. К утру почернеют с лица. К завтрашней ночи, коли без моего снадобья, отойдут оба в адских мучениях, каких я злому врагу не пожелаю. Противоядие есть. У меня. И цену ему назначаю тоже я.
Врал я лишь частично. Они не умрут, это уж точно. Но запугать гадов я обязан.
Мои угрозы подействовали на Ланского лучше любого яда. Он глядел на меня через стол, и лицо его наливалось тёмным, дурным багрецом. Пухлая рука шарила по столешнице, комкая скатерть. Дыхание рвалось, со свистом, всё короче.
— Ты… — прохрипел он. — Да я тебя… В этом подвале…
И тут его лицо переменилось.
Багрец схлынул с него разом. Он не договорил.
Ланской покачнулся, хватанул ртом воздух раз, другой, но всё впустую. Как рыба на песке.
И повалился обратно в кресло, тяжело, всем телом.
В трактире стало тихо. Слышно было только, как храпит на полу Фаддей, как давятся двое других и как хрипит Ланской.
Скрипка в углу пискнула и оборвалась на полуноте. И все, кто был в этом подвале, уставились на меня. А таковых было много. И все они слышали наш разговор.
Все знали, что тут стряслось.
Но никто не решался что-либо предпринять.
И вышло так, что я был единственным человеком в этом подвале, способным удержать господина Ланского
