Я схватил его за рукав.
— Ну да. Энто ж штука такая, над горном висит, жар собирает! — простодушно ответил он, удивленно глядя на меня. — Колоколом ее кличут. Не знаю, может, где и по-другому, а у нас так звали.
Не слушая его дальше, я с размаху хлопнул себя по лбу. Идиоты! Мы же были рядом!
— Разворачивай! — рявкнул я так, что кони шарахнулись.
— Чего? Куда? — Тит выпучил глаза, глядя на мое перекошенное от внезапной надежды лицо.
— Назад! Поворачиваем! Живо!
Снова пришлось нам, как ночным ворам, таиться до вечера в ближайшем перелеске. Я едва сдерживал нетерпение, расхаживая взад-вперед и грызя ногти. Смысл предсмертного бреда Фомича, пусть и не до конца, но открылся!
«Холодный колокол»! Это нерабочий горн в том самом бараке, где мы прятались! Вот оно что! Правда, оставалось неясным, о каком именно горне из четырех говорил Фомич. Ключ был в словах «под взглядом Божьей Матери», но что это могло значить здесь, в заброшенном цеху, никто из нас понятия не имел.
— Может, тот, что ближе к часовне? — предположил Изя, поеживаясь от ночной прохлады.
— Может, и так. А может, и нет! Как искать-то будем, а? Опять всю ночь шарахаться? — растерянно пробормотал Софрон.
— Ничего, на месте разберемся! — заявил я с преувеличенной уверенностью, стараясь подавить собственное сомнение. — Главное — мы знаем, где искать!
Луна играла в кошки-мышки с рваными тучами, то бросая на руины мертвенно-бледный свет, то погружая все в чернильную тьму. Завод ночью выглядел еще более зловеще: кривые силуэты труб тянулись к равнодушному небу, как костлявые пальцы мертвеца, тени ползли по земле, словно живые. Воздух был неподвижен и холоден, пахло сыростью, ржавчиной и тем особым духом запустения, от которого веяло тоской. Каждый шорох — замерший вздох ветра в трубе, скрежет камня под ногой — отдавался в ушах громом. Стуки колотушек эхом метались между остывших стен, то приближаясь, то удаляясь, играя на наших и без того натянутых нервах, как на проклятой балалайке.
— Ну, братцы, с Богом, — прошептал я, перекрестившись. — Ищите тот барак, где прятались. Как Фомич говорил: холодный горн в пятнадцати шагах от кирпичного склада!
Осторожно, тенями скользя вдоль остатков стен, перебегая от одного укрытия к другому, прислушиваясь к каждому звуку, мы снова пробирались по лабиринту мертвого завода. Территория казалась огромной и запутанной, как ночной кошмар. Ветер тихо посвистывал в пустых оконных проемах, будто души замученных здесь каторжан шептались во тьме.
Наконец, мы вышли к знакомому строению — цеху, переделанному в барак. Сердце забилось чаще. Есть ли рядом склад кирпича? Завернули за угол и — да! Вот он, длинный, приземистый корпус из потемневшего дерева, с частично обвалившейся крышей.
— Склад! Точно! — выдохнул Софрон. — Пятнадцать шагов, говорил Фомич…
— От какого угла мерить? От того или от этого? — деловито спросил Захар.
Софрон нахмурился, тщетно пытаясь вспомнить точные слова умирающего.
Решили мерить от середины стены. Отсчитали пятнадцать шагов — они привели нас точно ко входу в балаган.
Вошли внутрь.
— Четыре горна, мать их! — прошипел Захар, оглядываясь по сторонам.
— Который? И где тут Божья Матерь?
Мы снова оказались в тупике. Четыре остывших, полуразрушенных печи смотрели на нас черными провалами топок. Никаких икон, никаких святых образов. Отчаяние снова начало подкрадываться холодной змеей.
— Ну, что теперь, начальник? — Тит посмотрел на меня. — Все четыре ломать будем? До утра не управимся, да и шум…
— Тут одну-то, господа, ковырять начнем — ползавода сбежится! — резонно заметил Левицкий.
Он был прав. В отчаянии я обвел взглядом потемневшие от времени стены. Взгляд Божьей Матери… Красный угол… Где он мог быть в рабочем бараке? Мы вместе стали лихорадочно осматривать стены вокруг печей. Лунный свет скользил по серому дереву, щербатым кирпичам, прогнувшимся балкам под потолком. Ничего! Неужели Фомич просто бредил?
И тут Тит, стоявший ближе к выходу, вдруг замер и ткнул пальцем вверх:
— Гляньте! Там!
В углу, высоко на стене, в паутине и мраке, лунный луч высветил угловую полку! Пустую, пыльную, но это точно божница! Когда-то здесь, видимо, стояла икона, как положено в любом жилом помещении у православных. Теперь ее не было — верно, унесли при закрытии завода. Но икона явно была именно здесь! И стояла она так, что воображаемый лик святой взирал аккурат на угловую, ближнюю к выходу, печь!
— Она! — выдохнул Софрон, перекрестившись.
— Копать здесь! Ломай кирпич, разбирай подину! — тотчас же скомандовал я, стараясь говорить уверенно, но голос дрожал от волнения. — Живо, братцы, пока ночь не кончилась!
Пустив в дело кайло и заступ, мы набросились на указанный горн. Зубило крошило старый раствор, кайло скрежетало о кирпич — звуки казались оглушительными в мертвой тишине. Мышцы горели, пот заливал глаза, смешиваясь с сажей. Мы работали как одержимые, сменяя друг друга, пальцы были сбиты в кровь. Софрон стоял на стреме у двери, шипел каждый раз, когда стук колотушки сторожа приближался, и мы замирали, боясь дышать.
Время тянулось мучительно долго. Луна уже начала сползать к горизонту. И вдруг моё кайло ударило глухо, вязко — не камень! Дерево! Сердце подпрыгнуло к горлу.
— Тут! — выдохнул я, едва ворочая пересохшим языком.
С удвоенной яростью мы расчистили место. Под слоем золы и битого кирпича показался край просмоленного деревянного ящика, окованного ржавыми железными полосами. С трудом, кряхтя и ругаясь шепотом, напрягая все силы, мы выворотили его из печного чрева. Ящик был тяжелым и невероятно ветхим.
Дрожащими руками Захар поддел крышку острием кайла. Старое дерево затрещало и легко поддалось. Лунный свет утонул в тусклом, серовато-белом металле, плотно заполнявшем ящик. Слитки! Тяжелые, неправильные, они лежали плотно, обещая немыслимое богатство. Запахло влажной землей, старым деревом и деньгами. На секунду мы остолбенели, не веря глазам, потом животный азарт ударил в кровь.
— Хватай! И дёру! Быстро! — командовал я, первым начиная лихорадочно перекидывать тяжелые куски серебра в подставленный холщовый мешок.
Спешно рассовав слитки по мешкам, за пазуху, стараясь не греметь, мы выбрались из руин балагана. Тяжело нагруженные, сгибаясь под приятной тяжестью, мы крадучись двинулись к спасительному пролому в заборе. Мешки оттягивали руки, серебро било по ногам. Каждый шаг — пытка для натруженных мышц. Каждый неосторожный звук — стук камня под сапогом, звякнувший слиток заставлял сердце уходить в пятки. Тени плясали, сливаясь с руинами, казалось, сам
