о горячей похлебке. И даже полномасштабная отработка взятия Крепости с имитацией штурма стен, прорывом ворот, боями на крепостных стенах.
За три недели я загонял кадетов до полного изнеможения, до того состояния, когда вечером они падали на траву, проклиная меня последними словами. Я не давал им времени на сомнения, на шепот за спиной, на составление заговоров, на формирование групп недовольных.
Спал я во дворе Крепости, вместе со всеми, отказавшись от привилегий, на такой же жесткой лежанке, что и любой кадет, укрываясь таким же потертым шерстяным одеялом, которое кололо кожу и плохо грело. Завтракал, обедал и ужинал — тоже в общей очереди, выстраиваясь вместе со всеми за своей порцией, получая ту же самую скудную порцию водянистой похлебки из котла.
Сидел у костров, травил анекдоты из прошлой жизни, которые вызывали громкий искренний смех и на время заставляли забыть о тяготах, флиртовал с девчонками, заставляя их краснеть и хихикать в ладошку, и бился на мечах с парнями не используя преимущество своих шести рун, сражаясь на равных, чтобы показать — я один из них, такой же кадет, просто с чуть большим опытом.
К моменту, когда мы выступили в поход, разношерстная толпа княжичей и княжон начала напоминать воинство. Не идеальное, не безупречное, но единое. Кадеты двигались синхронно, понимали команды с полуслова, и прикрывали друг другу спины, невзирая на родовую принадлежность. Я стал своим для всех, но при этом загонял ребят настолько, что большинство из них меня ненавидели. Ненавидели всей душой, боялись, как боятся грозы в чистом поле, и одновременно уважали — за то, что я не прятался за спинами других, за то, что требовал от себя не меньше, чем от них.
Во-вторых, к Крепости Тульского я хотел подойти, когда Сила ее Рунного Камня иссякнет. А первым делом взять захваченные при моем участии две Крепости — восьмую и двенадцатую. Там нас должны были встретить не как врагов, а как освободителей.
Грандиозные военные планы, которые мы обсуждали с апостольниками в апартаментах Новгородской, гроша ломаного не стоили. Это были влажные мечты юных и дерзких, которые, в отличие от меня, ни в одном захвате Крепости не участвовали. Они рассуждали о тактике и стратегии, тыкали пальцами в карту и двигали фигурки, словно это была игра в кости, а не в человеческие жизни.
Апостольники хотели сходу взять Крепость Тульского. Дескать, остальные две после этого сами сдадутся. Логика в этом была железная — вот только выполнить этот план без предательства командиров Тульского было практически невозможно. Его Крепость была защищена рунным куполом, а гарнизон состоял из закаленных в сражениях, преданных ему кадетов.
Единственным действенным элементом плана было психологическое воздействие на противника. Наши разведчики при каждом удобном случае напоминали разведчикам Тульского о предстоящих штурмах и предлагали присоединиться к союзу Крепостей. Сеяли семена сомнений, рассказывали о нашей силе, приукрашивая цифры и количество рун на запястьях командиров, намекали на неизбежность поражения тех, кто останется вне союза.
Свое мнение о надеждах апостольников я держал при себе, кивая на советах и делая вид, что согласен с их гениальными предложениями, но действовать собирался иначе. У меня был свой план — более простой, более практичный, более реалистичный.
Но о нем я поведал командирам, лишь когда мы подошли к Крепости Витомира Росавского. Теперь восьмая Крепость была под началом Тульского, а верховодили в ней его друзья — Григорий Шкловский и Карол Снятинский. Новый командир Крепости и Хранитель рунного камня. Парни, которым Тульский доверял настолько, что фактически отдал Крепость на откуп.
Я стоял на пригорке вместе с командирами наших девяти отрядов и смотрел на полуоткрытые ворота Крепости. Осенний ветер трепал мой плащ и гнал по небу рваные облака. Тяжелые дубовые створки поскрипывали на ветру жалобно и монотонно, словно стонали, а над стенами кружили стаи ворон — черных, как сама смерть. Они описывали широкие круги вокруг башни и хрипло каркали, словно предвещая беду.
Рунный купол был отключен, голубоватое марево отсутствовало. Казалось, что крепость пуста и заброшена. Я мог бы поверить, что защитники ушли в острог к Тульскому, если бы не похожая ловушка, в которой оказался месяц назад. Тогда нас тоже заманили в открытые ворота, словно в мышеловку. И мы едва не полегли все.
— Может, вышлем разведчиков? — предложил Кудский, который всюду сопровождал меня словно тень. — Парочку двухрунников, которых не жалко? Пусть проверят, что там творится⁈
— Давай вышлем — тебя назначу старшим их группы⁈ — предложил я, ухмыльнувшись и покосившись на него. — Согласен⁈
— Я должен охранять твою сиятельную задницу, чтобы сохранить в целости свою, — шепнул мне Кудский в самое ухо, наклонившись ближе. — Такой уговор у меня с Веславой. Если с тобой что-то случится, она с меня шкуру спустит. И делать это будет долго, творчески и крайне болезненно.
— Какие страсти, — так же тихо прошептал я. — Хорошо, что меня с ней связывают только деловые отношения!
— И это тебя не красит…
— Есть предложения? — спросил я у командиров, перебив Кудского, и обернулся.
Они стояли полукругом позади меня — девять парней и девчонок, каждый со своим характером, каждый с собственным взглядом на тактику. Одни хмурились, глядя на Крепость, другие переминались с ноги на ногу, явно нервничая. Меж нами сгустилось напряжен, словно перед грозой.
— На ловушку похоже… — медленно протянул Далибор Серпейский, высокий парень с полузажившим шрамом через всю щеку. — Слишком неправдоподобно все выглядит. Открытые ворота, отключенный купол. Будто приглашают войти…
— Есть! — перебил его Всеград Искорский, не дав Далибору закончить мысль. Всеград был вечно улыбающимся, веселым парнем, густые волосы которого были заплетены в сотни тонких косичек, украшенных разноцветными деревянными бусинами. Даже сейчас, в этой напряженной обстановке, он излучал неуместную бодрость. — Предлагаю выступить ударной группой! Нас одиннадцать человек — у всех на запястье не меньше пяти рун. В крепости таких раз, два и обчелся, а у остальных против нас нет шансов. Пройдем, как нож сквозь масло!
— Числом возьмут, — задумчиво произнес Тихомир Зубцовский, коренастый парень с мощными плечами кузнеца. Он сплюнул в траву и покачал головой. — Их же больше сотни внутри, если это засада. Сидят во внутреннем дворе и ждут, пока мы войдем во внешний. А потом закроют ворота с обеих сторон и перережут как овец.
— Дело говоришь, — заключил я, кивнув Тихомиру. Его логика была безупречной — именно в такую ловушку
