оступился… Если ты оступаешься на верхушке лестницы, то просто оказываешься на несколько ступенек ниже, но оступись внизу – и поминай как звали! А я и без того уже упал ниже некуда».
Мимо проплывал пейзаж, восхитительный, но мертвый для него. Затем, как раз когда повозка, петляя, начала взбираться на Який холм, кто-то заметил, что его глаза открыты. К счастью, вместо того чтобы ударить его по голове чем-нибудь тяжелым, ему просто набросили на лицо одеяло, чтобы он не мог смотреть. Иногда люди удивляют тебя своим милосердием, когда его меньше всего ожидаешь.
* * *
Спустя, наверное, час после того, как его, все так же с одеялом на голове, неторопливо провели через множество дверей, Гэвин оказался в какой-то камере. Только после этого ему позволили оглядеться. Он пробыл там совсем недолго, когда дверь отворилась и внутрь вошла женщина.
– Вы взломали волю речного дельфина, – сказал ей Гэвин. – Умно.
Айрин Маларгос не снизошла до ответа. Невзирая на одеяло, Гэвин находился в темнице, что сообщило ему почти все необходимое о его перспективах.
– Правда, такая магия карается смертью. Но все равно умно, – продолжал Гэвин.
Она по-прежнему не отвечала. Айрин Маларгос не была блондинкой, как ее сестра: у нее были самые обычные каштановые волосы, прямой челкой спадавшие до подбородка, временами закрывая половину лица. Извлекать она тоже не могла. Не было у нее и соблазнительных изгибов, как у младшей сестры – хотя об этом было трудно судить под мужской курткой и штанами, которые были на ней надеты. Впрочем, у обеих лицо было сердечком, и к тому же в Айрин угадывалась сила, которой не было у Тизис.
– Для вас, Гайлов, все сводится к магии, не так ли? А вытащи вас из привычной среды, и вы ничего не можете. Как вам только удается заставлять весь мир следовать за… этим? – Она покачала головой. – Эти дельфины были обучены. Без всяких фокусов. Только поощрение, любовь, настойчивость и твердость.
– Скорее всего, это ложь, но мне по душе ваше праведное негодование, – заметил Гэвин. – Очень убедительно.
Он спустил ноги с койки, на которой лежал, попытался встать – и задохнулся от боли в ребрах. «Ну да, там же трещина!» Тем не менее, пока он был без сознания, его плотно перебинтовали и к тому же помыли. Наверное, надо все же попробовать…
Сделав несколько поверхностных вдохов, чтобы собраться с силами, Гэвин встал. Сидеть, когда другие стоят, или стоять, когда они сидят (или когда они не желают садиться), – в каждой из таких ситуацией есть свои тактические преимущества, которыми можно воспользоваться. Он был выше Айрин Маларгос, а телосложение говорит само за себя. Превосходство в росте и мышечной массе, смягченное привлекательным лицом и фигурой, обычно весьма помогало предупредить возможное сопротивление.
Айрин Маларгос нахмурилась, и Гэвин понял, что прием сработал. Но, разумеется, симпатичная внешность способна лишь ненамного приоткрыть перед тобой дверь. Особенно если это дверь тюрьмы.
– Могу я спросить, – начал он, – почему я нахожусь в темнице? Приношу извинения за свою резкость. Я сейчас испытываю немалую боль. Достаточную, чтобы сделать человека капризным.
Он улыбнулся и тут же поморщился. «Осторожно, Гэвин, не переиграй».
Фактически его темница была не такой уж темницей: это был просто погреб, разгороженный решетками на несколько камер. Здесь было сухо и не было крыс, что означало, что хозяева держат кошек; однако кошачьего запаха тоже не ощущалось, а это означало, что в доме имеется и прислуга. Судя по мощным потолочным балкам, он находился в подвале какого-то крупного дома или особняка.
«Итак, большой и зажиточный дом на одном из лучших участков Якого холма… Едва ли это может быть что-либо другое, кроме фамильного особняка Маларгосов».
Что, в свою очередь, означало, что он находился на расстоянии окрика от собственного дома. Хотя Гэвин не бывал здесь уже много лет, у Гайлов в Рате имелся свой особняк, и он располагался по соседству с Маларгосами – хотя, разумеется, занимал несколько более выигрышную позицию. Должно быть, для Маларгосов его вид служил постоянным источником раздражения. Еще в прошлом поколении Гайлы владели лишь полоской заболоченной поймы с жалким подобием каменного форта на ней. Его семья двинулась во власть, объединив родственников по обе стороны реки, – однако потерпела неудачу, в результате чего у них остались лишь владения в Кровавом Лесу и этот единственный полуразвалившийся форт. Им-то и воспользовался Андросс Гайл, чтобы добиться позволения представлять Красный Цвет от Рутгара. А получив место Красного в Спектре, сумел выбить для себя лучший участок на Яком холме, который Маларгосы наверняка намеревались прибрать к рукам, дождавшись падения семьи Малфеосов.
Причем, приобретя имение, Гайлы даже не стали в нем жить! Они редко посещали свой особняк, который тем не менее был наивысочайшего класса, как того требовала Андроссова гордость. Поговаривали, что сама сатрапи занимает жилье похуже – при том, что ей приходилось делить его со всем своим управленческим аппаратом.
«Итак, я пропутешествовал вокруг всего света лишь для того, чтобы вернуться домой и оказаться в заточении».
Какое-то время Айрин молчала, разглядывая его. Гэвин хранил на лице любезно-нейтральное выражение, чтобы не давать ей повода для неверного истолкования. Как сказал знаменитый стратег: «Если хочешь, чтобы твой враг сражался насмерть, отрежь ему пути к отступлению; если хочешь, чтобы он ретировался, оставь ему лазейку». В молодости Гэвин предпочитал не оставлять противникам шанса. Ему нравилось подавлять, побеждать и разрушать, даже если это было сопряжено с более высоким риском поражения.
Повинуясь невидимому сигналу, из коридора появился слуга – должно быть, он все это время стоял за дверью, скрытый от Гэвина стеной. Рукой в шелковой перчатке он протянул своей госпоже поднос из электрума, на котором стоял бокал с какой-то жидкостью. Бокал был только один.
Она выпила и поморщилась. Запах донесся даже до Гэвина: напиток пах жженым торфом и прокисшим великаньим потом. Говоря откровенно, Гэвин был рад, что ему не предложили присоединиться.
– Что для вас победа, Гэвин Гайл?
– Прошу прощения? – переспросил он.
– Каков ваш план? Очевидно, что вы были галерным рабом. Шрамы на ваших запястьях еще не зажили, а значит, еще две недели назад вы носили кандалы. На вашей спине красные полосы от бича, но раны уже затянулись, а значит, вас подвергали порке на протяжении этого года, но не в последний месяц. Если вы в последний раз брились, когда были свободным, то, судя по вашей бороде, вы провели в рабстве около шести месяцев – что совпадает по времени с Руским сражением. Несомненно, проведя столько
