драги — такой же пшик, как и быстрое строительство дорог? Кто поручится, что это не очередной прожект для выкачивания денег из доверчивых акционеров?»
— Главной учредительницей выступит Аглая Степановна Верещагина, — сказал я. — Ее имя в Кяхте и по всей Сибири — само по себе немалая гарантия.
Во взгляде Глебова промелькнуло снисхождение.
— Для Сибири — да. Для Петербурга — нет. Для великого князя она уважаемая дама, но в то же время… всего лишь провинциальная купчиха. Он решит, что это вы, иностранец с грандиозными идеями, заморочили ей голову, и Аглая Степановна, в свою очередь, сама стала жертвой обмана. Нет, господин Тарановский! Имя Верещагиной — это хороший фундамент. Но чтобы пробить стену в Зимнем дворце, нужен таран. Поручитель, чье имя гремит на московских и петербургских биржах. Человек, чьи капиталы реальны, а деловая хватка ни у кого не вызывает сомнений.
В моей памяти мгновенно всплыл образ. Окладистая борода, цепкий взгляд, цокающий северный говорок и миллионные обороты. Человек, который сам пострадал от ГОРЖД и теперь искал, куда вложить свои капиталы.
— А если за меня поручится Василий Александрович Кокорев⁈ — торопливо произнес я.
Сенатор замер. Он медленно поднял на меня глаза, и в них было уже не просто уважение, а почти изумление.
— Кокорев… Откупщик? — Он выдержал паузу, а затем по его губам скользнула усмешка. — Клянусь честью, Тарановский, вы все сильней изумляете меня! Кокорев… Это финансовый гений, выросший из простого солевара. Да, о его методах ведения дел ходят разные слухи, но его капиталы и его слово тверже гранита.
Он снова взял со стола устав и взвесил его на руке, словно оценивая по-новому.
— Да, вот это меняет все. Если за этим проектом будут стоять кяхтинская «чайная королева» Верещагина и московский «откупной царь» Кокорев, это уже не прожект восторженного иностранца, нет! Это предприятие огромного масштаба, мощный союз сибирской и московской торговли! Заручитесь поддержкой Кокорева и считайте, что общество у вас в кармане!
Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд
Магнат
Глава 1
Я вышел из сенаторского кабинета с ощущением, будто только что сдвинул с места огромный, заржавевший механизм размером с кремлевские куранты. Шестеренки имперской бюрократии со скрежетом провернулись, и маховик правосудия, пусть и медленно, но неумолимо начал набирать обороты. Федор Никифорович, окрыленный своим невероятным назначением, уже убежал, вероятно, перечитывать университетские конспекты по государственному праву, а Изя дожидался меня у высокого стрельчатого окна в полумраке гулкого сенатского коридора, с меланхоличным видом разглядывая сквозь засиженное канцелярскими мухами оконное стекло золотые купола кремлевских соборов.
— Что, Изя, вспоминаешь, как был «послушником Зосимом»? — подколол его я.
— Слава Богу, ты вышел! — оживился он при моем появлении. — О чем можно было так долго говорить? Я уже думал, что там у вас произошло: то ли тебя там в сенаторы произвели и заставили присягу принимать, то ли прямо в кабинете в кандалы заковали и приготовили к отправке обратно в Сибирь!
— Почти угадал, — усмехнулся я. — Обсуждали дела поважнее, чем французские воришки. Мы говорили про наш сибирский проект!
Я вкратце пересказал ему суть разговора с Глебовым. Упомянул и о том, каково его мнение о великом князе, и что князь испытывает пиетет перед всеми техническими новинками и не доверяет прожектерам после фиаско с железной дорогой. И в заключение сказал о необходимости весомого финансового поручителя.
— Сенатор посоветовал привлечь Кокорева, — заключил я.
— Кокорев? — Изя цокнул языком и покачал головой. — Ой-вэй, Курила, ты замахнулся на такой гешефт, что у меня таки кружится голова! Старик Глебов знает толк в тяжелой артиллерии. Это оборотистый купчина, с ним за спиной можно хоть к самому государю на прием проситься. А что еще? Больше мудрый, убеленный сединами сенатор ничего тебе не посоветовал? — При последних словах в голосе Изи прорезалась его фирменная ирония.
— Ты о чем? — не понял я.
Шнеерсон окинул меня с головы до ног долгим, критическим взглядом, каким оценщик изучает поддельный камень из наследства почтенной купеческой вдовы.
— А костюм сменить он тебе не посоветовал?
Признаться, я не сразу понял, о чем он. Только что я планировал сложную многоходовую операцию против одной из крупнейших компаний в стране, заручился поддержкой сенатора, а этот пройдоха интересуется моим гардеробом…
— Послушай меня, Курила. — Изя, подойдя вплотную, понизил голос до заговорщического шепота. — Ты можешь быть умным, как сам Соломон, и богатым, как Крез. Но поверь опытному махровому еврею: когда ты войдешь в приемную его высочества, он, едва взглянув, сморщит свой длинный аристократический нос и слушать про твои гениальные планы таки не станет!
И Изя брезгливо оттянул пальцами лацкан моего сюртука.
— Что это? Я тебя умоляю, не говори мне, что это приличный сюртук. Это печальная память о том, каким был когда-то был! Да что сказать, это же кяхтинский пошив! Хорошо для Верхнеудинска, терпимо для Иркутска, но в Москве, Курила? А уж что говорить о Петербурге⁈ Да в таком виде прилично являться разве что к приставу для дачи показаний, да и то только если хочешь из свидетелей перейти прямиком в подозреваемые.
Я опустил взгляд на свою одежду. Действительно, костюм, казавшийся мне в Кяхте верхом элегантности, здесь выглядел уныло и провинциально. Покрой уже вышел из моды, лацканы не той ширины, сукно, может, и добротное, но совсем не столичного уровня. А в дороге я его истрепал, как старую почтовую клячу, не говоря уж о сильнейшем запахе дыма. Черт! Двадцать первый век приучил меня, что встречают по уму, а провожают по результату. Здесь же, в этом феодально-аристократическом мирке, упаковка зачастую была важнее содержимого. Я планирую войну, ворочаю миллионами, а ключ к успеху, оказывается, лежит в правильной ширине лацканов.
А я, как любой нормальный российский мужик, терпеть не могу покупать одежду. А может, дело в армии — что выдали, то и носишь…
— И не спорь, Курила, не делай мне больную голову! — отрезал Изя, видя досаду на моем лице. — Ты думаешь о больших материях, я думаю о мелочах, без которых большие материи рассыпаются в прах. Все, решено — завтра же едем на Кузнецкий Мост. Я тебя отведу. Там есть такой портной, старый Лева… Руки у него не просто золотые, они таки из чистого бриллианта!
Он шагнул назад, чтобы лучше
