лишь ему одному тропами. Уже темнело, когда мы вышли на просторную поляну, на которой виднелись приземистые крыши нескольких землянок. Навстречу нам вышло несколько человек. Впереди Левицкий, бородатый, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. За ним молчаливый, похожий на натянутую тетиву Сафар, кряжистый Тит и старый Захар. За ними виднелись и карийские каторжники — Ефим и его компания.
Радость встречи была горькой, как полынь. Мы обнимались молча, по-мужски. Я оглядел их, Тит похудел, Софрон прихрамывал, а у Левицкого на лице появилась пара шрамов. Лишь Сафар и Захар не изменились.
Потом Левицкий повернулся к станице.
— Пойдемте в землянку.
В тесной, пахнущей каким-то грибным духом землянке, куда мы набились, как сельди в бочку, Левицкий и начал свой рассказ.
— Прошлое лето выдалось неспокойным. Хунхузы совершали набеги по всему Амуру. Но то, что случилось с нами — это было не случайное нападение! Они, видимо, пронюхали про наш прииск и шли точно на нас. Сначала разгромили стойбище Амги, затем двинулись к прииску. Возглавлял их сам Тулишэнь, небезызвестный тебе маньчжурский «купец». Они пришли не просто грабить — они пришли забрать наш прииск!
Левицкий посмотрел на Орокана, и тот подтвердил его слова коротким кивком.
— Курила, помнишь тех нанаек, которых мы у него отбили? — взял слово доселе молчавший Тит. — Одна из них еще была дочерью вождя. Вот он на нас и озлился!
— Да, — подтвердил Левицкий. — Этот Тулишэн тогда потерял не только рабынь, но и важный рычаг давления на местные племена. И он пришел мстить, а заодно и забрать то, что считает своим по праву сильного — наше золото! Маньчжуры сейчас хозяйничают на прииске, — закончил Левицкий. — Заставили тайпинов мыть для них золото. Мы ушли с боем, поближе к казачьей станице, и вот разбили здесь лагерь. Выживаем на то золото, которое я успел с собой прихватить. Я как раз собирался пойти торговать в стойбище, когда все началось, Взял мешочек песка для торговли. Вот на него и покупаем потихоньку соль да муку!
Я посмотрел на их измученные, заросшие щетиной лица. Они сделали все, что могли — спасли людей и остались боеспособным отрядом. И при этом мои товарищи не могли ни поселиться в станице, среди наших, русских людей, ни обратиться за помощью к казакам, дабы отбить наш прииск. Ведь и они беглые каторжники, да и предприятие наше незаконное! Что бы они им сказали? Помогите отбить наш нелегальный прииск? Казаки бы их тут же арестовали, а прииск забрали в казну.
Но теперь все иначе.
Вновь посмотрев на расстроенные лица своих товарищей, я торжественно произнес:
— Теперь мы можем потребовать, чтобы власти помогли нам вернуть нашу собственность. Прииск я узаконил, с ним все в порядке!
И тотчас же достал из-за пазухи пакет с документами, обернутый в промасленную кожу, положив его на стол.
— Во-первых, в Петербурге я заказал оборудование для золотодобычи, нанял людей для работы и охраны, а во-вторых, оформил наш прииск — теперь это законное предприятие, зарегистрированное в Сибирском комитете. Самому мне тоже удалось легализоваться — теперь я подданный Российской Империи. Так что, хоть вам на глаза властей пока лучше не попадаться, но в деле защиты от хунхузов мы можем просить помощи.
Я обвел взглядом их ошеломленные, недоверчивые лица.
— Ну, это совсем другое дело! — Левицкий первым оценил эту новость. — Раз так, мы можем обратиться за помощью к властям. Идем завтра в станицу, к атаману! А то вот здесь поселились. Боязно там показываться часто. Все же белые, — усмехнулся корнет.
Прервав «военный совет», мы занялись более насущными делами: размещением людей на ночлег. Землянки наших «беженцев» с прииска не могли вместить вновь прибывших, а ночевать под открытым небом было невозможно — несмотря на весну, ночи, как всегда в Приамурье, стояли холодные. Пришлось авральным порядком делать шалаши. Прасковью Ильиничну мы поселили в землянке Левицкого, а сами с бывшим корнетом улеглись в свежеустроенном, ароматно пахнущем кедровой хвоей шалаше.
Засыпая, я рассказал ему про нас с Ольгой и про счастливое завершение дела с поместьем. Узнав, как из-за Селищева их семейство оказалось на грани разорения, Левицкий скрипнул зубами:
— Мерзавец! Если я только выберусь отсюда — непременно вызову подлеца на дуэль!
— Успокойся, Вальдемар, он свое уже получил. А вот к сукину сыну Тулишену у меня есть пара вопросов… Ладно, утро вечера мудреней.
На следующий день мы с Левицким отправились в станицу Тепляковская, находившуюся в пяти верстах выше по течению речки Невер. Это оказалась маленькая деревянная крепость, вросшая в почву бескрайней тайги. Она стояла на небольшой, раскорчеванной поляне, вырванной у леса топором и огнем, и казалась форпостом человеческого упрямства на краю света.
Когда мы оказались на улице станицы, я смог рассмотреть ее получше. Единственная улица, широкая и раскисшая от весенней распутицы, вела от ворот в глубь поселения. По обе стороны от нее низкие, кряжистые, сложенные из толстых, проконопаченных мхом лиственничных бревен, а их маленькие, похожие на окна бойницы настороженно взирали на окружающий мир. Из труб, сложенных из дикого камня и глины, к хмурому небу тянулся дымок. Возле каждой избы, у самой стены леса, зеленели отвоеванные у тайги небольшие клочки земли — огороды, где уже зеленели первые всходы. Тут же стояли аккуратные стога сена, пахнущие прошлым летом, и приземистые, крепко сбитые амбары и риги.
Станица оказалась почти безлюдной — большинство жителей были в поле. Женщины в простых платках и домотканых сарафанах, с грубыми, привычными к работе руками, провожали нас долгими, любопытными и оценивающими взглядами. Бородатые, с обветренными лицами мужчины, почти все были с оружием, а в их взглядах читалась недружелюбная, извечная настороженность пограничья. Узнав у них, где живет атаман, мы вскоре уже стучались в его дверь.
Изба атамана, Елизара Фомича, стояла в самом центре станицы и выделялась среди других лишь размерами да добротностью. Нас встретил сам хозяин — рыжий, бородатый казак лет сорока, с цепким, испытующим взглядом светлых, с волчьим прищуром, глаз. Оглядев с ног до головы, он без лишних слов пригласил нас в дом. Внутри было просто, но чисто: беленая печь, широкий стол, лавки вдоль стен, а в углу под образами висела шашка в потертых ножнах и тяжелая нагайка.
— Господин атаман, разрешите обратиться! — начал я, волей-неволей беря на себя задачу налаживания отношений с местным начальством и выкладывая на стол пакет с документами. — Мы —
