проверяете двери и лестницы. Никаких одиночных походов. Если видите что-то странное, не геройствуете, зовёте.
Рено театрально вздохнул:
— Меня держат на поводке. Какая жестокость.
— Ты не собака, — сказал Маркус. — Ты граната! Я просто хочу, чтобы ты не взорвался не там.
Карим коротко улыбнулся, но улыбка тут же умерла. Он увидел человека на полу, возле стены, с бинтом на плече. Раненый охранник. Тот пытался выглядеть мужиком, но руки у него дрожали.
— Всё нормально, — сказал Карим ему по-английски. — Дыши. Ты живой. Это важнее любого «нормально».
Пьер с Маркусом и Дэнни пошли вдоль правого коридора. Двери, люки, узкие переходы. В каждом месте, где может прятаться человек, Пьер видел одну и ту же картинку: если бы он был тем, кто лез на борт, он бы спрятался вот здесь. И вот здесь. И вот здесь тоже, потому что люди любят повторять чужие ошибки.
Они дошли до лестницы вниз. Оттуда тянуло влажным воздухом, дизелем, чем-то металлическим и тяжёлым, как старые цепи.
Маркус остановился, поднял руку. Посмотрел на Пьера.
— Слышишь?
Пьер прислушался. Корпус гудел. Где-то работал механизм. Но ещё был звук, который не принадлежал кораблю. Тихий, почти неуловимый. Как будто кто-то двигал металл по металлу очень осторожно.
— Есть движение, — сказал Пьер.
Дэнни сглотнул.
— Там?
Пьер кивнул.
Маркус переключил рацию на их частоту:
— Михаэль, ты меня слышишь? Мы на контейнеровозе. Возможное движение ниже. Держи сектор у правой стороны надстройки. Если кто-то выскочит на палубу и побежит к борту, мне не нужно, чтобы ты сомневался.
— Принял, — спокойно отозвался голос сверху. — Сектор держу.
Маркус сделал два шага вниз, остановился. Пьер шёл следом, ствол вниз, но готов. В тесноте стрелять легче и страшнее одновременно: попадёшь точно, но любой рикошет будет твоей новой биографией.
На следующем пролёте лестницы было темнее. Лампочка мигала, как будто ей тоже было страшно. Внизу коридор уходил вправо и влево.
Пьер уловил движение. Тень мелькнула и исчезла за углом.
Маркус не поднял голос. Он сказал ровно:
— Стоять. Руки. Выходи.
Тишина. Потом из-за угла показалась ладонь. Пустая.
За ладонью медленно вышел человек. Худой, мокрый от пота, в тёмной одежде, с глазами, в которых не было «сдаюсь». Там было «попробуй».
В другой руке у него что-то было. Не оружие. Маленький предмет. Металл.
Пьер узнал это раньше, чем мозг успел назвать. Чека.
— Стоять! — резко сказал Пьер.
Человек улыбнулся. Даже не улыбнулся. Он сделал вид, что улыбается. И пальцы на руке дёрнулись.
Маркус выстрелил первым.
Грохот в узком коридоре ударил по ушам. Пуля вошла в грудь, человек откинулся назад, ударился о стену. Но рука всё равно разжалась.
Маленький металлический кусок вылетел на пол и покатился, звеня так, будто у него была своя мелодия.
На секунду всё стало медленным. Пьер видел, как чека катится к его ботинку. Видел, как Дэнни открывает рот, но не успевает сказать ни слова.
Рено был наверху, далеко. Карим в другом крыле. Здесь были только они.
— Назад! — коротко сказал Маркус.
Это было не «отступаем». Это было «живи».
Они рванули вверх. Пьер схватил Дэнни за разгрузку, потому что тот на долю секунды завис. Не от трусости. От того самого человеческого ступора, который превращает мозг в мокрый песок.
Пьер дёрнул его так, что у того ноги подломились, но он побежал.
Взрыв был глухой, но в тесном металле он прозвучал как удар огромного молота по черепу. Воздух толкнул их в спины. Лестница дрогнула. Сверху посыпалась пыль и мелкая краска, как снег.
Они вывалились на верхний пролёт и упали на палубу, вцепившись в металл, как в землю.
На секунду в голове у Пьера было пусто. Потом вернулся звук. Потом вернулась боль в ушах. Потом вернулась мысль: «всё ещё жив».
Дэнни лежал рядом, глаза огромные, как у ребёнка.
— Ты… — начал он.
— Потом, — отрезал Маркус, поднимаясь. — Все целы?
Пьер быстро проверил себя: руки, ноги, кровь. Уши звенят, но это не смертельно.
— Цел, — сказал он.
Дэнни тоже кивнул. Лицо у него было белое, как соль.
По рации врезался голос Михаэля:
— Вижу дым у правого борта. Что у вас?
— Контакт с гранатой, — ответил Маркус. — Нейтрализован, но сработал. Мы живы.
— Принял.
Карим вышел из коридора, глаза напряжённые.
— Что это было?
— Тот, кто не хотел сдаваться, — сказал Пьер. — И хотел забрать нас с собой.
Карим посмотрел на Маркуса.
— Он был один?
Маркус выдохнул.
— Похоже. Но теперь будем считать, что нет.
Рено подошёл, глаза горят. Он услышал взрыв и, судя по лицу, его это даже чуть развеселило. У некоторых людей реакция на опасность такая: они становятся счастливыми, потому что наконец всё понятно.
— Ну, — сказал он, — я же говорил, что не люблю сюрпризы без моего участия.
Маркус посмотрел на него тяжело.
— Давай без шуток.
Рено замолчал. На секунду даже он понял, что тут не смешно.
Капитан контейнеровоза вышел на палубу, увидел их лица, увидел дым, почувствовал запах взрывчатки.
— Что ещё? — спросил он хрипло. — Вы сказали, всё будет…
— Я не говорил, что всё будет, — перебил Маркус. — Я говорил, что проверим. Мы проверили. Один из них был внутри. Теперь его нет.
Капитан сжал губы.
— Сколько у вас таких «внутри»? — спросил он. — У нас люди…
Маркус поднял руку, обрывая.
— Ваши люди сейчас под палубой. И это правильно. Дальше. Нам нужно ещё десять минут на проверку. Потом вы уходите на курс, который позволяет вам жить. Мы рядом, пока не убедимся, что лодки не вернутся.
Капитан посмотрел на море. На обломки, на людей в жилетах, на две лодки, которые болтались как раненые рыбы.
— А с ними? — спросил он.
— Это не ваш бой, — сказал Маркус. — Это и не наш суд. Мы дадим координаты тем, кто должен их подобрать. Если не подберут, море закроет вопрос. Вам главное не превращать свою палубу в суд.
Капитан тихо выдохнул. В его глазах было то, что Пьер видел тысячи раз: облегчение, смешанное с виной. Люди всегда чувствуют вину, когда выживают. Как будто выживание требует оправдания.
— Я не хотел, — сказал капитан.
— Никто не хочет, — ответил Пьер. — Но вы живы.
Маркус повернулся к своим:
— Проверяем оставшееся. Пьер, ты со мной. Дэнни, дыши и работай. Карим, Рено, добиваете свой сектор. Потом обратно на катер.
Дэнни сглотнул и кивнул. Он держался. Пьер видел, как его взгляд стал другим: не «мне страшно», а «я понял». Это было хуже, чем страх. Понимание остаётся.
Они пошли дальше. Внизу коридора, куда ушёл взрыв, воздух был тяжёлый, с металлической гарью. На стенах
