зря время теряли. Работали на совесть, жилу богатую нашли. Так вот, по справедливости, за такую удачу премия вам всем полагается!
По толпе прошел удивленный шепот.
— Посему, — продолжал я, — я объявляю: за каждый золотник золота, что был намыт на этом участке с самого начала работ, лично от себя выдаю премию! Полтину серебром за золотник!
Они молчали, не веря своим ушам. Полтина за золотник — это, вообще-то, бешеные деньги.
— Но как же мы считать будем? — раздался недоверчивый голос из толпы.
— А вот для этого мне и нужны ваши показания, — тут же подхватил Никифоров, выходя вперед. — Будем опрашивать каждого. По совести. Сколько намыл, сколько начальству сдал. Врать нет смысла. А чтобы счет был точным, особенно надеемся мы на мастеров-вашгердеров. У них-то, людей ученых, всяк золотник в книжечке записан, для памяти. Им и премия особая будет! А еще — всем по пол-штофа водки!
Этот ход оказался удачным: ведь я обещал не наказать за утайку, а наградить за правду. И, главное, я противопоставил простых рабочих их мастерам, у которых был точный учет.
Началось следствие. Мы вызывали рабочих по одному в контору, и они, подстегиваемые жадностью и понимая, что правду все равно узнают от других, начали говорить. Водка и обещание награды вскоре развязали языки, да так что мои «следователи» — Иванишин и Никифоров — только и успевали очинять перья, записывая из показания. Особенно ценными, как и ожидалось оказались сведения мастеров-вашгердеров — тех, кто отвечал за работу промывочных машин. После долгих уговоров и обещания полной безопасности, они принесли свои заветные, засаленные записные книжки.
Вечером, когда мы с Никифоровым свели все цифры, картина стала ясна. Черным по белому, в показаниях десятков людей, сходившихся до последнего золотника, было записано: за лето артель Сибирякова добыла пятьдесят три пуда золота.
Я посмотрел на итоговую цифру, затем — на официальную ведомость, которую Сибиряков подал в Правление, отчитываясь за расходы на экспедицию. В ней значилось лишь восемь пудов, якобы намытых в ходе «разведки».
Остальные сорок пять пудов — почти семьсот килограммов чистого золота — он просто украл. У Общества. У меня. И все доказательства были у меня в руках. Теперь оставалось только предъявить их вору.
Глава 22
Глава 22
Пока мои «следователи» с вкрадчивой жестокостью рыли землю, допрашивая людей Сибирякова, я ждал. Три дня. Три бесконечных, тягучих дня я сидел маясь от скуки в промерзшей избе, которую наспех очистили для меня. Я не выходил, чтобы не спугнуть людей раньше времени. Слушал их короткие, полные недомолвок доклады и часами смотрел на карту приисков, где каждый участок, отмеченный крестом, был не просто отметкой, а шрамом, свидетельством воровства моего «компаньона». Злость, горячая и бесполезная, давно прошла, сменившись холодным, расчетливым азартом охотника, загоняющего зверя.
Наконец, на четвертый день, дозорный доложил: с юга идет большой обоз. Лопатин и Басаргин прибыли.
Пришло время действовать.
Я приказал собрать всех рабочих на главном плацу. Они вышли из бараков — сотни угрюмых, заросших бородами мужиков в рваных тулупах, — и сбились в молчаливую, враждебную толпу, от которой пахло потом, немытым телом и застарелым отчаянием. Люди Сибирякова. Его охрана, верные десятники с наглыми, бычьими затылками, сбились в отдельную группу у конторы, поигрывая рукоятями ножей и бросая на меня вызывающие взгляды.
Я вышел на крыльцо. Рядом со мной — мои казаки, расставившие винтовки так, чтобы вся площадь была под прицелом, Никифор Лопатин, красный и возбужденный, как на ярмарке, и молодой инженер Басаргин, бледный и сосредоточенный.
— Мужики! — мой голос прорезал напряженную тишину. — Кто не был на прошлой сходке, сообщаю: я — Тарановский. Генеральный управитель общества «Сибирское Золото». Настоящий хозяин общества и этих земель.
Толпа недовольно загудела, как растревоженный улей.
— Да, я слышал что у вас тут голодно. Приехал вот разбираться. И разобрался. И теперь я вам скажу, почему вы голодаете! — я повысил голос, перекрывая их ропот. — Потому что господин Сибиряков, которого вы считали хозяином, — вор! Он обкрадывал не только меня. Он обкрадывал вас! С каждого пуда муки, который отправлялся на этот прииск, несколько фунтов осело в его карманах! Каждая копейка, сэкономленная на ваших рваных тулупах, пошла на оплату его дел в Иркутске!
Я сделал паузу, давая словам дойти до них.
— С этого дня власть здесь меняется. За воровство и самоуправство господин Сибиряков смещен со всех должностей. Управлять приисками отныне будут эти люди. — Я указал на своих спутников. — Никифор Семенович Лопатин — он будет отвечать за снабжение. Уж поверьте, с ним вы забудете, что такое пустые щи. А это — Степан Иванович Басаргин. Главный инженер. Он привезет сюда такие машины, что вы рты откроете.
Затем я повернулся к охране Сибирякова.
— А вы, — сказал я холодно, — уволены. Сдавайте оружие и убирайтесь. На ваше место заступают люди господина Лопатина.
Не все были довольны. Я видел, как сверкнули злые глаза у десятников, как напряглись их плечи. Но против десятка моих казаков, державших ружья наизготовку, они не пошли. Переворот прошел почти бескровно.
Но это был только первый акт. Пока я говорил, люди Лопатина действовали. Они оцепили бараки и начали обыск. Через полчаса, когда толпа все еще гудела, переваривая новости, перед конторой выросла гора улик: мешочки с утаенным золотым песком, спрятанные под нарами, за печками, закопанные в земляном полу.
Рабочие замерли. В их глазах появился ужас. За утайку золота полагалась каторга.
— Я знаю, что почти каждый из вас воровал, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Воровал, потому что вам не платили. Потому что вы были голодны.
Люди понурили головы.
— Вас всех можно брать и отправлять на каторгу. Но я не буду давать этому делу ход. Но взамен каждый из вас даст правдивые показания против Сибирякова. И еще одно. — Я обвел взглядом гору золота. — Все это считается вашим вознаграждением. Тем самым, что вам задолжали. Разделите поровну. И больше так не делайте. Кого замечу — отправлю на Кару. Будете там точно также как и здесь, копать золото, но не за жалование, а за пайку!
Следующие несколько дней прииск гудел, как растревоженный улей. Мои «следователи» не спали сутками. Они не только опросили каждого рабочего, но и провели полную ревизию. Подняли все бумаги, пересчитали каждый гвоздь. Чтобы придать делу
