вещь с судьбой.
— Откуда это? — выдохнул я.
Старик хитро прищурился, потирая сухие ладошки.
— Вещица с историей, сударь. С очень большой историей. Фамильная. Заложила давеча одна княгиня… из самых что ни на есть первых фамилий Империи. На балы не хватило, бывает… Дальше спрашивать не извольте — тайна сия велика есть. Но вещь подлинная, старинная работа французских мастеров.
Цена, которую он прошептал мне на ухо, была астрономической. Даже Кокорев удивленно присвистнул. Но я смотрел на эти камни, на их ледяное, вечное сияние, и понимал — вот оно. То, что нужно. Достойный подарок для той, что станет моей женой. Моей императрицей.
— Беру, — сказал я коротко, доставая из внутреннего кармана толстую пачку ассигнаций.
Старик аж подпрыгнул от радости, Кокорев по привычке начал было яростно торговаться, но я остановил его жестом.
Выйдя из ломбарда на свет, я сжимал в руке тяжелый бархатный футляр. Внутри, на выцветшем атласе, покоилось ледяное сокровище.
— Ну, теперь точно все? — спросил я Кокорева, когда мы садились в пролетку.
Тот хитро улыбнулся, глядя на футляр в моих руках.
— Как сказать, Владислав… Как сказать… Свадьба — это только начало!
Утро дня свадьбы выдалось на удивление ясным. Робкое весеннее солнце пробивалось сквозь петербургскую дымку, играя бликами на начищенных до блеска панелях экипажей, выстроившихся у подъезда гостиницы «Демут». Мой «свадебный поезд» был готов. Во главе — щегольская темно-вишневая карета, запряженная четверкой белоснежных орловских рысаков с атласными лентами в гривах. На козлах, прямой как аршин, застыл кучер в новой ливрее, рядом — юный форейтор, едва сдерживающий нетерпеливых коней. За главной каретой — еще несколько экипажей попроще, для шафера и друзей, прибывших на торжество.
Кокорев, одетый в новый сюртук, сияющий как начищенный самовар, с гордостью оглядывал наш кортеж.
— Ну, Владислав Антоныч, по-царски! — прогудел он, удовлетворенно потирая руки. — Весь Невский слюной изойдет! Поехали нашу голубку выручать!
Рядом со мной, выполняя роль шафера, шел Кокорев. Мы расселись по каретам.
— Трогай! — зычно скомандовал Кокорев кучеру.
Щелкнул кнут, зазвенели бубенцы, и наш свадебный поезд с грохотом покатил по набережной Мойки в сторону Галерной улицы.
Кортеж остановился у знакомого дома с атлантами. Едва я ступил на тротуар, как двери парадного распахнулись, и на пороге выросла неожиданная преграда. Впереди, выпятив грудь в новеньком парадном мундире юнкера Николаевского кавалерийского училища, стоял Михаил Левицкий. За его спиной хихикали несколько подруг Ольги, разодетых в пух и прах.
— Просто так сестрицу не отдадим! — стараясь придать голосу строгость, выпалил юнкер, преграждая мне дорогу рукой. — Чем платить за такую красу будете, господа?
Я растерялся, не зная, как реагировать на этот шуточный обряд. Но тут вперед выступил Кокорев, который явно чувствовал себя в этой стихии как рыба в воде. В руках он держал огромную корзину, украшенную лентами и цветами, доверху наполненную бутылками шампанского Вдовы Клико и коробками дорогого французского шоколада.
— А мы и не торгуемся! — зычно объявил он. — За такую голубку — не жалко и злата-серебра!
С этими словами он выхватил из кармана пригоршню новеньких золотых империалов и со смехом, под одобрительный гул толпы зевак, собравшихся на улице, ссыпал их в подставленную Михаилом фуражку.
— Держи, юнкер, на булавки! А девицам-красавицам, — он картинно поклонился подружкам невесты, — французского шоколаду да шампанского пенного, чтобы горько не плакали, с подруженькой расстаючись!
Начался веселый торг. Кокорев сыпал шутками и поговорками, откупался от подружек, которые, краснея и смеясь, задавали мне каверзные вопросы о том, знаю ли я любимый цвет невесты и помню ли день нашего знакомства. Я стоял чуть позади, смущенно улыбаясь, чувствуя себя немного не в своей тарелке посреди этого шумного, чуждого мне ритуала, но одновременно ощущая, как тает лед в душе, сменяясь теплым, радостным волнением.
Наконец, «торг» был окончен под всеобщий смех и аплодисменты. Михаил, сияющий от гордости и важности момента, распахнул передо мной двери.
— Прошу, жених! Невеста ждет!
Я вошел в знакомую гостиную. Она была неузнаваемо преображена: украшена цветами и лентами. И посреди комнаты, в облаке белого кружева и фаты, стояла она. Ольга. В подвенечном платье она казалась неземным видением, хрупким и сияющим. Рядом с ней, строгий и торжественный, стоял сенатор Глебов.
Наступила тишина, полная благоговения и нежности. Сенатор шагнул вперед. В его руках были две старинные иконы в серебряных окладах — Спасителя и Казанской Божией Матери.
— Владислав Антонович, — торжественно произнес он, обращаясь ко мне, и его голос чуть дрогнул. — Принимаешь ли ты из моих рук, как от отца посаженного, сокровище сие — Ольгу Васильевну? Обещаешь ли беречь ее, любить и почитать во все дни жизни вашей, в горе и в радости?
Я посмотрел в глаза Ольги, сияющие сквозь слезы счастья, и твердо ответил:
— Обещаю, Александр Иосафович.
Сенатор сначала благословил иконой Богородицы Ольгу, которая, опустившись на колени, со слезами приложилась к образу. Затем повернулся ко мне и благословил иконой Спасителя. Я так же опустился на одно колено и поцеловал холодный металл оклада, чувствуя всю важность и невозвратность этого мгновения.
Благословение было получено, последние слезы радости и напутствия сказаны. Гости, шумно поздравляя нас и обмениваясь веселыми шутками, начали выходить из гостиной на улицу, где их уже ждала вереница экипажей. Кокорев, исполняя роль распорядителя с поистине генеральским размахом, зычно выкрикивал имена и указывал кареты, следя, чтобы все расселись согласно негласному табелю о рангах и никто не был забыт в предпраздничной суете.
Я бережно взял Ольгу под руку, чувствуя легкое дрожание ее пальцев сквозь тонкую лайковую перчатку. Помог ей спуститься по лестнице, стараясь не запутаться в длинном, воздушном шлейфе ее подвенечного платья.
Мы сели на мягкие бархатные подушки. Карета пахла свежей кожей, воском и едва уловимым ароматом флердоранжа от Ольгиного букета. Дверца захлопнулась, отрезая нас от шумной толпы.
— Трогай! — зычно скомандовал Кокорев кучеру снаружи, и тот молодецки гикнул.
Щелкнул кнут, дружно и весело, как пасхальный перезвон, зазвенели поддужные бубенцы, и наш свадебный поезд, сверкая лаком и начищенной медью, с мягким грохотом покатил.
Мы мчались по улицам Петербурга, и казалось, сам город расступается перед нами, приветствуя наше торжество. Весеннее солнце, пробившись сквозь петербургскую дымку, заливало все вокруг ярким, чистым светом, играя на золоченых шпилях Адмиралтейства, куполах соборов и начищенных до блеска стеклах вереницы украшенных цветами и лентами карет. Прохожие на тротуарах останавливались, провожая наш богатый выезд любопытными взглядами,
