затем обмякло.
— Эх, снова без руны остался, — воскликнул Кудский, с сожалением глядя на свое запястье. — Невезучий я…
Меня накрыла боль — всепоглощающая, заполняющая каждую клетку тела. Я закричал, не в силах сдержаться, и перекатился с трупа Снятинского на пол. Боль пронизывала каждую клетку тела, каждый нерв, каждую мышцу. Казалось, меня разрывают на части изнутри, и заживо перемалывают мясорубке. Я кричал, не в силах сдержаться и корчился, царапая камни ногтями.
Постепенно невыносимая боль трансформировалась в жжение, раздражающий зуд, пробегающий волнами по коже, затем в тепло, разливающееся по венам, и, наконец, в волну неожиданного, ни с чем не сравнимого наслаждения, граничащего с экстазом.
Мое тело окутало сияние, яркое, почти ослепительное. По коже заструились золотые линии и узоры, пульсирующие, словно живые. Они переплетались, образуя подобие рун, которые мерцали в такт с моим сердцебиением. Разорванные мышцы и сухожилия срастались, а раны затягивались, оставляя на коже лишь тонкие розовые шрамы, которые через мгновение бледнели и исчезали, будто их никогда не было. А затем по левому запястью от кисти к локтю пробежала волна жидкого огня, обжигающая и одновременно дарующая невероятную силу.
Я получил седьмую руну Гебо — руну партнерства, обмена и равновесия.
— Можешь не благодарить, — усмехнувшись сказал Кудский.
Я оторвал взгляд от собственного запястья и поднял на него. Мой спаситель уже вытащил меч из тела Снятинского и деловито вытирал клинок от крови об одежду убитого.
— Теперь и руки не подашь? — спросил он совершенно серьезно и протянул мне раскрытую ладонь.
Я ухватился за нее и вскочил на ноги.
— Спасибо! — сказал я и крепко обнял Всеслава вместо того, чтобы снести его голову одним ударом за попрание священных традиций предков. — Спасибо, друг!
Глава 5
Безумие жизни
Рассвет был кровавым. Восходящее солнце окрасило небо в багровые и алые тона, будто само небо истекало кровью. Низкие облака, плывущие на горизонте, пылали оранжевым и пурпурным, а между ними пробивались золотые лучи, превращающие утренний туман в светящуюся завесу. Красный рассвет — дурная примета, говорили наши предки — кровь прольется до заката.
Двенадцатая Крепость встретила нас закрытыми наглухо вратами и ярким, пульсирующим сиянием Рунного Купола. Полусфера неонового света мерцала, отбрасывая блики на высокие крепостные стены и башню. Увидев это, я вздохнул с облегчением. Наблюдать картину очередного массового убийства, подобного резне в Восьмой Крепости, мне не хотелось.
Руны на запястье делали свое дело, постепенно, день за днем, превращая меня в равнодушную к чужим смертям машину для убийства. Я чувствовал это изменение — медленное, почти незаметное, но неумолимое. Как яд, который капля за каплей отравляет душу. Эмоции притуплялись, эмпатия выцветала, жалость испарялась. Но я все еще оставался человеком. Пока еще. Глубоко внутри еще теплилась искра человечности, которую руны погасить не смогли.
Убитые кадеты Восьмой Крепости сгорели в погребальном костре день назад, их тела превратились в пепел и дым, развеянный ветром над лесом, но меня до сих пор преследовал тошнотворный горелой плоти. Казалось, что я чувствовал его даже сейчас, стоя перед закрытыми воротами Двенадцатой Крепости.
Ее защитники ждали нас и сдаваться явно не собирались. Купол светился ярко и ровно, что говорило о полном заряде Рунного Камня. Ворота были закрыты и укреплены. На вершине башни мелькали силуэты кадетов — они высматривали наше войско среди деревьев и сдаваться явно не собирались. Впрочем, на такой сценарий я даже не рассчитывал.
План был совершенно иной — посеять сомнения в души защитников. Расколоть их изнутри. Заставить усомниться в своих командирах, в правильности выбранного пути, в необходимости сопротивления Союзу Крепостей. Собственно, посеяны эти семена сомнений были уже давно, еще в момент создания Союза, когда в Крепости Тульского появились переговорщики. Но за последние дни разведчики довершили дело, поведав кадетам Туровского о печальной судьбе Восьмой Крепости, о массовой резне, которую устроили там свои же командиры ради получения рун.
Я, пятеро командиров и мой неизменный телохранитель и соглядатай Кудский стояли в нескольких десятках метров от ворот с белыми флагами в руках. Мы ждали решения командира Крепости. Ждали, когда Илья Туровский выйдет на переговоры — или откажется от них, тем самым подписав себе смертный приговор многим защитникам Крепости.
Княжич Туровский был достаточно умен, чтобы понять простую истину — без вступления в Союз его Крепость была обречена. Рано или поздно мы возьмем ее, силой или хитростью, штурмом или осадой. Вопрос был только во времени и количестве жертв. И по той же самой причине он прекрасно понимал, что ему не выжить в любом случае. Веслава Новгородская никогда не простит ему отказ присоединиться к Союзу добровольно. Илья оказался в западне, из которой не было хорошего выхода. Любой выбор вел к смерти, и он наверняка прекрасно это понимал.
— Думаешь, они выйдут? — негромко спросил Кудский, указав взглядом на закрытые ворота. — Сколько еще мы будем здесь стоять, как идиоты с этими флагами?
— Столько, сколько потребуется, — ответил я спокойно, не отводя взгляда от ворот Крепости. — Силой мы Крепость не возьмем, Всеслав. У нас еще форпост Тульского на очереди. А на эту Крепость у нас нет ни времени, ни сил для долгой осады. Туровский не сможет отказаться от переговоров — его свои же не поймут, подумают, что он их на верную смерть обрекает. У него выхода нет — говорить с нами придется.
— Думаю, что Тульского он боится больше, чем Новгородскую, — задумчиво произнес Тихомир Зубцовский, коренастый парень с мощными плечами. Он стоял справа от меня, держа древко с белым флагом обеими руками. — Туровский знает, на что способен Тульский, когда речь идет о предательстве. Он не сдастся добровольно, Олег. Будет упираться до последнего.
Я не стал возражать, потому что продуманный и спокойный Тихомир был прав. Илья действительно будет упираться до последнего, цепляться за любую возможность избежать капитуляции. Но я надеялся на рядовых кадетов. Надеялся на русский бунт — бессмысленный и беспощадный, который вспыхивает внезапно и сметает все на своем пути. Когда терпение кончается, когда страх смерти пересиливает страх перед командирами, когда люди понимают, что им терять уже нечего — они становятся страшной силой.
— Скоро узнаем — сдастся или нет, — процедил Всеград Искорский, ухмыльнувшись своей фирменной, несколько наглой улыбкой т тряхнул косичками с разноцветными бусинами. — А если не сдастся — значит, повоюем!
На крепостной стене появились вооруженные мечами защитники
