четверть…
Я, вице-сержант Рогозин, тоже в салат лицом не ударил — ни одного «трояка» в четверти! И шесть пятерок! Вот мама с бабушкой-то обрадуются!
А вот Димку, кажись, сегодня вечером ожидал дома пренеприятнейший разговор с родоками и любвеобильной бабушкой Ольгой Афанасьевной, которую я не мытьем, так катаньем все-таки отвадил когда-то от КПП.
Воодушевленные предстоящие каникулами пацаны все никак не могли успокоиться.
— Хоп! — второй близнец — Тимур — не замедлил отвесить зазевавшемуся братцу пендаля.
— Э! — возмутился Тимошка, с мыльницей в руках и полотенцем на шее. — Ты че, Тимур, опупел? Совсем страх потерял! Сюда иди! Под асфальт закатаю! Урою, блин!
Но близнец уже исчез в коридоре.
— Не получится! У нас пол дощатый! — донеслось издалека насмешливое замечание.
— Сюда иди, говорю, баклан! — метнулся за ним жаждущий мести Тимошка. — Дощатый… А… ладно, пофиг! Все равно я тебя дома достану…
— Это ты сюда иди! — строго окликнул я близнеца, бесцеремонно прервав намечающиеся разборки в семействе Белкиных. — Эй, Тим! Стоп машина! Давай, к лесу задом, ко мне передом! Потом Тимуру пендаля отвесишь.
— Че? — недовольно повернулся ко мне Тимошка.
— Топор через плечо! — я указал на плохо заправленную койку суворовца. — Че филонишь-то, суворовец? У тебя простынь почти на пол слезла! Давай перестилай, говорю!
— Да ек-макарек! — возмутился парень.
— Вот тебе и «ек»! — попенял ему я, как непослушному младшему брату. — Заправляй, говорю! Хорош филонить! А то Синичка с проверкой припрется и всем по наряду выпишет? Не знаешь, что ли, что прапор наш работает по принципу коллективной ответственности? Залетел один, получают все…
У меня, как и у суворовца Белкина, да, впрочем, как и у остальных наших ребят, планов на каникулы было громадье. Я считал часы до того момента, когда сменю свою шинель на обычное зимнее пальтецо, а мундир с брюками — на привычную кофту, штаны и двину на каток в парк Горького — кататься, кататься и кататься, нежно прижимая к себе стройную тренированную фигурку в красно-белом свитере…
Я, в отличие от других суворовцев, радовался не только предстоящим каникулам. Сегодня предстояло еще одно знаковое событие — празднование дня рождения моей Насти! Ей исполнялось целых семнадцать лет! А еще сегодня у нас была своя, личная дата — целых пятьдесят дней со дня знакомства!
Настя, конечно же, пригласила меня к себе домой, на Кутузовский. Да не просто так, а с родителями познакомить! Ударить в грязь лицом никак было нельзя! А посему ловить залеты в последний день пребывания в училище мне не хотелось вовсе.
Надо бы еще в парикмахерскую заскочить — соорудить на своей бедовой голове что-то более-менее подходящее для знакомства с родителями потенциальной… ну, в общем, об этом потом.
Тимошка вздохнул и, бормоча что-то себе под нос про скоротечную юность, загубленную в стенах училища, принялся перестилать койку.
— Правильный ты какой-то, Рогозин… — пробурчал он, ставя мыльницу на тумбочку и старательно разглаживая одеяло. — Хороший, но правильный — просто зубы сводит! Ну чего ты до меня с утра докопался, вице-сержант? Завтра ж каникулы… Чего шуршать? Все равно почти уже на свободе! Хочется расслабиться…
— А ты что, перенапрягся, Тим? — удивился я, не обращая внимания на нытье. — На каникулах расслабишься.
И обратился ко всем, поторапливая: — Братцы, давайте, давайте! Скоро завтрак! Шевелим булками!
* * *
— Слышь, Андрюх! — тихонько пихнул меня в бок «Бондарь» за завтраком. И указал глазами на «Тополя», сидящего рядом со «старшаками» за столом. — Зырь… как-то непривычно, что Тополя нет… Гнида он, конечно, порядочная, но у меня как-то кошки на душе скребут, когда человека раз — и нет…
Я краем глаза глянул на стол, за которым сидели Саня Раменский, Сема Бугаев и еще несколько второкурсников. Тополь, которого я еще совсем недавно насильно выдернул из путешествия в один конец с пятого этажа его родной московской «хрущобы», исчез. Будто его и не было тут на протяжении полутора лет. Его место с краю стола, на котором он раньше сидел во время каждого приема пищи, пустовало.
А хоть бы и так?
Я равнодушно пожал плечами и подлил себе еще чайку из большого чайника.
— Скатертью дорога, как говорится… — безразлично сказал я. — Он сам ушел. Сам рапорт написал. Никто его не неволил. Если б мы тогда шпане не наваляли, «Бондарь», могло быть и нас «раз — и нет». Не забывай об этом. Да и из «старшаков» никто по нему не горюет. Сема Бугаев знаешь, что сказал, когда про рапорт узнал? «Помер Анфим, да и хрен с ним»…
— Да понятно, что он весь не из того шоколада сделан. Но с чего бы это ему лыжи на гражданку смазывать? — удивлялся «Бондарь», зачерпывая ложкой кашу. — Ведь учиться-то полгода всего осталось!
Ни «Бондарь», ни Миха так и не узнали о недавней попытке Тополя свести счеты с жизнью. Я молчал, как рыба.
— Красовская же выздоровела! — продолжал удивляться «Бондарь». — Даже троек нам успела наставить… Этих… ну, гопников… повязали. Ты же сам нам говорил. Стало быть, никто его больше не щемит. Чего из училища-то валить?
Крошечный «Пи-пополам», в отличие от «Бондаря», придерживался иной точки зрения. Миха со злостью посмотрел на место, где еще совсем недавно дислоцировалась морда с узенькими глазками, и даже поморщился от неприязни.
— Да ну его, Илюх! — хмуро сказал он. — Перестань! Хорош настроение перед каникулами портить из-за какого-то урода! Ты забыл разве, как он гопоте Андрюху слил? Как на Ирину этих уродов навел? Как чужими руками свои проблемы решить хотел? Знаешь, «Бондарь», про таких говорят: «Ни в городе порука, ни в дороге товарищ, ни в деревне сосед». Чес-слово, сплюнул бы я сейчас, да полы пачкать не хочется.
— И правда, пацаны! — поддержал я приятеля. — Че себе перед каникулами настроение портить? Сема был прав. Передай-ка мне лучше, бутер, Мих…
Я не ждал от Тополя никакой благодарности за спасение жизни. Не один десяток лет я прослужил с ним, в той, другой реальности. И хорошо понимал: он из тех, кто на такое не способен. Подлый «старшак», винящий во всех своих бедах всех, кроме себя, так и не решился ни в чем признаться. Просто предпочел слинять.
Ну что ж. Веником по заднице, как любит говаривать моя острая
