быть не может. И ни у кого из его щеглов-приятелей тоже, хоть я и заставал их за гаражами пару раз с «бычками» в зубах.
Узнав пришедшего по голосу, я недовольно вздохнул и отпер дверь.
— Привет. Чего тебе? — коротко спросил я, без всякой радости в голосе.
* * *
Отец, стоя на пороге когда-то нашей общей квартиры, переминался с ноги на ногу.
Выглядел он лучше, чем в прошлый раз, когда на КПП училища пытался изображать из себя то строгого батю, то «своего» дружбана.
Я заметил, что отец причесался. И побрился даже. И рубашку надел свежую. Из-под поношенного плаща выбивался белый воротничок. А в руках «воскресный папа» держал букет самых обычных гвоздик.
Только вот никто из обитателей квартиры был не рад его видеть. Даже несмотря на парадный вид и «веник» в руках.
— Чего тебе? — спросил я, все так же коротко и сухо.
Спросил, правда, больше для проформы. Сразу понял опытным взглядом, где собака порылась.
— Здоров! — отец деланно бодро улыбнулся и поднял ладонь в приветствии.
Я молчал, глядя на него со смесью жалости и отвращения. Жалости к самому родителю и отвращения к его поступку. А потом принюхался.
Алкоголем от отца, как ни странно, не пахло.
Даже странно. Потому что в той, другой реальности батя мой после развода от горя начал квасить — будь здоров! Это, само собой, скоро стало известно и на работе. С доски почета его фотографию, само собой, сняли. Долго терпели прогулы и клятвенные заверения, что ему завязать — как плюнуть. А потом в конце концов все-таки уволили.
Я смотрел на отца, который мне чем-то вдруг напомнил хоккеиста-неудачника Гурина из культового фильма. И молчал. Я знал, зачем он пришел. Приполз отец прощения у мамы просить.
Спившийся Серега Гурин, который заявился на порог к бывшей жене Людмиле, просил «хотя бы трешку». А этот, скорее всего, будет клянчить «хотя бы еще один шанс».
Да только поздно пить «Боржоми». Поезд ушел. Не будет второго шанса.
— Мама дома? — спросил батя, растянув губы в неестественной фальшивой улыбке.
— Куда? — настойчиво допытывался гость.
— Не знаю! — рубанул я.
Отец, само собой, уже понял, что ему тут не рады. Но уходить не собирался.
— А… — недоверчиво вытянул он шею, пытаясь разглядеть, что в прихожей.
Мама, судя по тому, что гудение фена закончилось, уже заканчивала наводить марафет и вот-вот должна была выйти из комнаты…
Я знал, что будет в этом случае. И был твердо уверен, что не ошибаюсь. Мама, увидев отца на пороге, конечно, наорет на него и тут же выгонит. А может, и гвоздичками принесенными отхлестает по самое «не балуйся». Только вот потом начнется «снова-здорово». Мама опять превратится в ходячую мумию. Начнет заниматься самокопанием, винить себя и прочая, и прочая…
Нафиг-нафиг такой график, как всегда говорит наш Тимошка Белкин, когда его ставят в наряд в воскресенье.
Доли секунды мне хватило, чтобы принять решение. А потом я жестко сказал, холодно глядя в давно ставшие чужими глаза:
— Нет ее, я тебе говорю!
— А там кто? — отец предпринял последнюю, отчаянную попытку и потянул дверь на себя.
— Девчонка моя! Свидание у нас! А ты мешаешь! — рубанул я и, тоже дернув дверь на себя, резко ее захлопнул.
— Кто там, сынок? — выглянула в прихожую мама, вся при полном параде. Уложила красиво волосы короной на голове, подкрасилась и даже надушилась.
Какая же она у меня красивая! И совершенно зря переживала, что седеет! Вот уже ничего и не заметно!
— Соседка, что ль, заходила? — продолжала мама обеспокоенные расспросы. — Тетя Глаша с первого? Точно! Я ж ей банки обещала занести… Ой, сынок! Ты посиди тут. А я сейчас сбегаю, отдам! А то неудобно. Варенье давно съели, а банки держим.
Не-не-не… Пусть матушка чуток дома побудет. Танцы у нее еще не скоро. Незачем маме прямо сейчас квартиру покидать. А то еще вдруг наткнется ненароком на батю, решившего у двери на всякий случай покараулить…
— Погодь, погодь, мам! — остановил я ее. — Не надо никуда бегать. Не тетя Глаша это. Вообще не к нам. Дверью просто ошиблись. — А потом предложил: — А пойдем-ка, мамуль, на кухню! Вместе чайку с твоей шарлоткой попьем!
* * *
Я взял несколько купюр, которые надежно хранил в своем стареньком секретере, и в нужное время был у стадиона ЦСКА. Мне повезло: чудом я успел схватить свободный билетик. Не на самое лучшее место, само собой, но тоже ничего.
Перед походом на стадион я по-быстрому успел наведаться к Насте, в ее квартиру на Кутузовском. Звать ее с собой на футбол я не стал. Во-первых, у меня было тут одно серьезное дельце, и насладиться свиданием не получилось бы. А во-вторых, негоже человеку, который еще недавно валялся с сотрясением мозга, сейчас идти на стадион, где орет и прыгает куча народу. Пусть окончательно поправится.
Я гулял туда-сюда у входа, пытаясь разглядеть знакомое лицо…
Ек-макарек! А я ведь почти не помнил, как выглядел семнадцатилетний Витька Дорохин! Виделись мы с ним впервые… когда поступали в институт. Тыщу лет назад. А в последний раз — в тот день, когда я, майор Рогозин, так и не ставший подполковником, шел на «разговор» в кабинет к Тополю. Я, признаться, даже не помню, какие волосы тогда были у Витька в первый раз, когда я его встретил. Рыжие, кажется… Нет, не рыжие… Каштановые. Точно! Каштановые.
Теперь-то уже фиг разберешь. Подполковник Дорохин лысеть начал, еще будучи капитаном. А к сорока годам уже заполучил серьезный такой «блин» на голове и, как многие мужики, страдающие такой проблемой, просто начал бриться налысо.
А че? Выглядит брутально, мужественно. И на шампуне сэкономишь.
Вот то, что Витька был дрищом — я точно помню. На соревнованиях дистрофиков молодой Дорохин точно сорвал бы главный приз. А еще у Витьки был длиинный такой нос! Просто длиннющий! На фоне Витькиного тогда еще худого лица он казался просто огромным!
Витек очень стеснялся этой своей особенности. Даже к девчонкам боялся подходить. Я его чуть ли не силой заставлял знакомиться… Ну что ж, надеюсь, эта особенность сегодня мне и поможет.
Я отчаянно вертел головой туда-сюда, сканируя толпу. В том, что Витек сегодня на стадионе, я был практически стопроцентно уверен. И он, и дядька, и даже старый полковник Дорохин
