силища-то в руках монаха была!
- Сгнить тут хочешь? – неожиданно расхохотавшись, промолвил келарь. – Так и подыхай. А в послушниках-то - не худо. Каша, почитай, каждый день, яйца, а в скоромные дни – и мяско, и дичина. Об пище думать не надобно, токмо дело свое делай да почаще молись. А?
Отрок не отозвался, упрямо уставился очами в пол.
- Ты гордыню-то свою усмири, - зловещим шепотом посоветовал Ипатий. – Не то мы сами усмирим, и быстро. Что в монаси не хочешь – понятно, знать, зазноба какая есть… Так мы ее сыщем, не сумлевайся… мы быстро…
Писарь дернулся было, вскинул глаза… и тут же уселся обратно.
Монах хохотнул, поднимаясь:
- Угадал я, смотрю. Ну, посиди пока, чадо.
- Господи, Господи, - после ухода келаря молился Корнейко. – Не погуби Катерину, она-то нив чем… Господи… А если и вправду найдут? Так что сделают? Неужто и впрямь, силком – в постриг. Да разве можно такое?
Спросив сам себя, отрок сам себе и ответил: можно! Цариц да боярынь силком постригали, Анну Колтовскую хотя б вспомнить, что уж о простой посадской девушке говорить? Катя, ах… Хорошая девушка, красивая, как весеннее солнышко – светлоокая, с косою соломенной, и нраву веселого, смешливого даже. Да и родители у Катерины – хорошие люди, отец, Серафим Григорьевич, из коры березовой туеса да всякую прочую мелочь делает, на торгу продает, матушка… Не богатая семья, но и не бедная, его - сироту Корнейку – как своего, приняли, дочки не пожалели. Так ведь Корней-то, хоть и сирота, а все же не гол-сокол, человек при должности – писарь! И жалованье – пусть и от случая к случаю, но все ж… и подарки. Да и подработать всегда можно – письмишко кому написать, бумагу какую составить. С голоду-то помереть не можно! Так что не нужно никакое монашество, постриг – коли с Катериной сговорились уже, осталось родителей уважить да засылать сватов.
Боже, как складывалось-то все хорошо! А тут – постриг… Налетели третьего дня монастырские служки, похитили, увели силком, в подвал бросили. Не по-божески то и не по человечески тоже – одначе, как супротив силы попрешь? Раньше то можно было господину полковнику пожалиться, а теперь – кому? Разве что воеводе – так то раньше нужно было, а сейчас-то уж…
Скрипнула дверь, впустив узкий луч дневного, призрачно-серого света – видать денек-то нынче выдался пасмурный, промозглый. Вошел служка и с ним еще кто-то… щепок принесли, стали кидать в печку, закашлялись.
- Оконце-то бы пробить поболе, - пожаловался один. – Надо бы отцу келарю сказать.
Другой засмеялся:
-Э-э, брат Онфиме! Коли оконце-то поболе – так, глядь и вылезет кто! Лови потом.
- Да-а, одначе, прав ты, брате.
- Конечно, прав! Эт те не на колокольне.
- Там другое нужно… Писарь-то сидит ли еще?
- Сидит. Куды ему деваться?
Внимательно выслушав вернувшегося с докладом поручика Уварова, бывший капитан-командор, а ныне – полковник - Громов в задумчивости заходил по горнице, запинаясь о многочисленные сундуки и конторки – обставить присутствие новой, уже заказанной, мебелью, еще не успели, но должны были – вот-вот. Деньги – подарки от местных богатеев, слава Богу, имелись, теперь их нужно было потратить с умом, так, что любой человек, входя в государственное учреждение – и не в какое-нибудь там, а в воинское, в личную, господина полковника, командира третьего драгунского полка, канцелярию! – испытывал бы почтение и может бытью даже, трепет. Огромные, под темно-зеленым сукном, столы, массивные подсвечники, портреты…
- Так, говоришь, где писаря держат? – отвлекаясь от «мебельных» мыслей, переспросил Андрей.
- В подвале, господин полковник! Под трапезной, где продукты, - поручик молодцевато вытянулся. – Невдалеке от надвратной церкви.
- У ворот, что ли?
- У них. Только на ночь ворота те запирают, - подкрутив усы, проложил доклад офицер. Доски там крепкие, новые…
- Плевать на ворота, - резко перебил Громов. – Хорошее двенадцатифунтовое ядро… Пушку на санях подвезем… Да! И барабанщики – как дам знак, чтоб от всей души лупили.
- Ой, господин полковник… - поручик с сомнением покачал головой. – А не круто ли берем?
- Ничего, - скривив губы, успокоил Андрей. – Не круто. Ведь свое забираем, чай, не чужое! А то ведь совсем архимандрит страх потерял – сегодня писаря увел, завтра – мебель вывезет, а послезавтра – что? Канцелярию по бревнышку разберет?
- Так, - согласно кивнув, Уваров снова вытянулся, спросив уже по-деловому – сколько именно брать с собой людей – хватит ли роты?
Громов озадаченно поскреб пальцами подбородок:
- Роты, думаю, многовато. Орудия, плюс к нему – обслуга… Хватит и плутонга под командованием какого-нибудь ухватистого капрала. Сыщется таковой?
- Да, господин полковник. Сыщется! – радостно уверил поручик. – Некий Платон Евсеев, из местных. Раньше у воеводы Пушкина служил, да тот его выгнал – за узниками не уследил.
- А, Евсеев! – вспомнил Андрей. – Как же, как же, знаю. Добрый капрал, знающий! Так он у нас теперь?
- Третьего дня подал прошение.
- Вот в этом-то деле капрала сего и проверим.
Капрал Евсеев лицом в грязь не ударил: писаря освобождали со всем старанием – с пушечной пальбой да с барабанным боем!
Подъехав в сумерках к воротам, резко развернули сани, бабахнули так, что тяжелые створки враз слетели с петель, только щепки кругом полетели, а правивший караульную службу монах от неожиданности покатился кубарем с лестницы вниз, в сугроб!
Тут же запела труба, забили барабаны, и солдатушки с факелами, с фузеями наперевес браво двинулись к трапезной – трясущийся от страха послушник не успел убежать, гремя ключами, отворил двери.
Из узилища освободили лишь одного человека - Корнейку-писаря – после чего организованно ретировались, опять же – с барабанным боем. Благодаря заранее произведенной разведке (где искать похищенного писаря – узнали точно), вся операция заняла минуты три-четыре, так, что пробудившиеся ото сна архимандрит с келарем, прибежав к трапезной обнаружили лишь разбитые в щепки ворота да ошарашено хлопавших глазами монахов.
- Да я вас, ужо! – потрясая посохом, ярился отец настоятель. – Что тут было-то? Свеи?
- Не, святый отче! Не свеи. Кажись, свои.
- Свои?! Да как они посмели? А вы – хороши! Что стояли-то? Что в колокол не грянули?
- Так звонаря не нашли…
- Не нашли… ухх!!! – архимандрит снова замахнулся посохом, да, с остервенением плюнув,
