в лесу оправдание и себе, и ей.
— У тебя бы вера была — легче жилось бы, — Матвей скривил губы, будто хотел поучить, но голос звучал неуверенно.
— У меня есть вера, — спокойно ответила Кира, не поднимая взгляда от корзины. — Только не та, что у вас.
— А какая же? — спросил он, щурясь.
— В то, что если что-то знаешь, надо делать. Даже если страшно, — сказала она тихо, и в этих словах не было вызова, только усталость и простая необходимость.
Он нахмурился, смотрел пристально, будто увидел перед собой вовсе не девушку, а что-то совсем другое.
— Ты сама себе страшная, знаешь? — сказал он, чуть шепотом.
— Знаю, — ответила Кира, не отводя глаз, в голосе была лёгкая усмешка.
— Так и живёшь, что ли, с этим знанием? — он наклонился ближе, словно пытался понять, не врёт ли она.
— А ты с чем живёшь? С пустыми словами? — спросила она в ответ, не ссорясь, просто констатируя.
Он хмыкнул, отвёл взгляд в сторону болота, где сквозь туман мерцали старые пни.
— Ты не такая, как все, Кира, — выдохнул он, а голос стал мягче, почти жалостливым.
— И что теперь? Сжечь? — спокойно спросила она, не глядя.
— Не сжечь, — Матвей покачал головой, — просто жаль тебя.
— Не надо жалеть, — перебила Кира, будто это слово было опасней трясины.
— А что тогда делать? Смотреть, как ты одна по болоту ходишь? — упрямо спросил он, но теперь в голосе слышалась усталость, почти тревога.
— Если я не схожу — кто-то не доживёт до утра, — сказала она, сжимая в ладони комок земли.
— Ты себе цену набиваешь, — вздохнул Матвей, но в голосе не было злости, только признание.
— Я знаю цену жизни, — тихо ответила Кира.
Он будто хотел что-то возразить, но слова застряли, остались где-то внутри. Только тяжёлый выдох сорвался, и Матвей отступил к дереву, прислонился спиной, будто вся сила разом вышла из него.
— Давай хоть помогу нести, — неуверенно предложил Матвей, будто боялся, что она снова оттолкнёт.
— Не надо, — коротко ответила Кира, поднимая корзину повыше, чтобы грязь не заляпала бок.
— Корзина тяжёлая, — упрямо повторил он, делая шаг навстречу.
— Я справлюсь, — не оборачиваясь, бросила она, голос был резкий, будто ножом по корню.
— Упрямая, — покачал головой Матвей, в словах слышалась невидимая улыбка. — Как староста.
— Как врач, — спокойно поправила Кира, поправив ремень на плече.
Он усмехнулся, но на губах улыбка не задержалась.
— Ты бы это слово поменьше говорила, — сказал он тише. — Народ его не любит.
— А народ любит умирать? — спросила она, и в голосе проступила не злость, а усталость, холодная, как вода в болотной луже.
Он опустил глаза, замялся.
— Нет, — признал негромко.
— Тогда пусть терпят, — сказала Кира, подняла корзину, почувствовала, как тяжесть пробирает плечо до самого сердца.
Сделала шаг, потом ещё, земля заскрипела, чавкнула под ногами, вода медленно залила валенки до щиколоток — липкая, холодная, будто обнимала изнутри.
— Стой, — вдруг сказал Матвей, чуть громче, чем обычно. — Не туда.
— Что? — обернулась Кира, склонила голову.
— Там трясина, — махнул он рукой. — Левее иди, вдоль кустов.
Она обошла, шагнула в сторону, не глядя на него, только бросила через плечо.
— Спасибо.
— Да пожалуйста, — вздохнул он, но голос чуть дрогнул. — Только живой вернись.
Кира кивнула, даже не оглянувшись, шаг за шагом уходя в глухой, вязкий лес.
Комары не унимались, воздух дрожал, будто где-то совсем рядом собиралась гроза, и каждый шаг отзывался в груди тревогой — тяжёлой, липкой, но родной.
— Кира! — крикнул ей вслед Матвей, голос дрожал от тревоги, хотя старался держаться бодро. — Если не вернёшься к вечеру — я пойду искать!
— Не надо, — откликнулась она, даже не замедляя шаг, только чуть повернула голову, чтобы голос не потерялся в зарослях. — Второго утопленника деревня не вынесет.
— Да пошла ты! — вспылил он, голос сорвался, но тут же стих, и тише, уже почти ласково: — Береги себя, ведьма.
Кира улыбнулась краешком губ, так, чтобы никто не увидел.
Она пошла дальше, не оглядываясь, туда, где лес сжимался крепко, болото пахло и гнилью, и чем-то тёплым, прячущим в себе надежду, словно в самом его сердце жил кто-то, кто когда-то тоже мечтал выбраться отсюда.
Шаг за шагом вязкая земля засасывала ноги, хлюпала под сапогами, стонала, будто жалуясь на чужое присутствие. Корзина тянула плечо вниз, ремень врезался в кость, а спина ныла так, что дышать становилось труднее. Воздух стоял тяжёлый, прелый, будто его можно было зачерпнуть ладонью, оставить след на запястье.
— Твою мать… — выдохнула Кира сквозь зубы, когда очередной раз оступилась, нога ушла по щиколотку в ледяную жижу. — Опять в грязь.
Она присела, потянула за валенок, вытащила — вода хлынула с бока, чёрная, как нефть, плотная, отражающая в себе её лицо и тонкую полоску солнца между ветвей.
Тут же, слева, в кустах что-то прошелестело — не птица, тяжелей, осторожней. Кира вздрогнула, схватилась за нож, ладонь липкая, скользкая.
— Кто тут? — позвала, и в голосе дрожи не было, только усталость и досада.
Ответа не было. Только в глубине — короткий, сдавленный треск ветки, и странный, будто человеческий выдох — пых, будто кто-то проверил силу болота, не решаясь идти дальше.
Лес замер. Воздух давил на плечи, а тишина вдруг стала плотной, как стена.
— Если это зверь — иди мимо, — сказала Кира, стараясь придать голосу твёрдости, хотя в животе всё стянуло.
— А если человек? — отозвались из-за кустов, голос молодой, с хрипотцой.
— Тогда покажись, — спокойно бросила она, не пряча ножа.
Из-за сосен вышел парень, худой, чуть сутулый, волосы мокрые, прилипли ко лбу. В руках держал корявую палку, будто копьё, смотрел пристально, с опаской.
— Чего орёшь? Лес не твой, — сказал он насмешливо, губы дёрнулись.
— Я и не кричала, — спокойно парировала Кира, чуть приподняв подбородок.
— А нож зачем вытащила? — парень прищурился, разглядывая её руки.
— На комаров, — ответила она просто.
— Ага, на комаров ножом, — фыркнул он, усмехнулся, будто это была лучшая шутка дня.
