ответила она.
— А мне — нет, — сказал он.
— Это уже не моё дело, — возразила она.
Он кивнул, будто соглашаясь сам с собой. Затем тихо сказал:
— Ты не понимаешь, что сделала.
— Понимаю, — ответила она.
— Нет, — возразил он, шагнув к двери. — Ещё поймёшь.
— Что пойму? — спросила она.
— Что свобода холоднее серебра, — ответил он.
Он вышел, не оборачиваясь, шаги его быстро стихли за дверью. Деревянная створка с грохотом захлопнулась, и от этого удара по комнате разлетелся тонкий сквозняк, качнув язычки свечей на подоконнике. Пламя вздрогнуло, стало выше, на мгновение осветив стены неровным, тревожным светом.
На побелённой стене, чуть выше лавки, мелькнула широкая, искажённая тень гривны — она будто повисла в воздухе, неразличимая, но ощутимо тяжёлая. Тень дрожала, скользила по неровностям дерева, исчезала и возвращалась с каждым новым дыханием пламени, будто напоминая: даже когда гривны нет на руке, вес её всё равно остаётся.
Владимир вошёл почти бесшумно, но Кира вздрогнула, словно по спине пробежал холодный сквозняк. Воздух сразу изменился — стал плотнее, настороженнее. Его шаги по дощатому полу были удивительно лёгкими для такого человека, но всё равно слышались, будто дерево само выдавало присутствие чужого.
Он подошёл близко, и в наступившей тишине раздался короткий, резкий металлический звук — словно обломок цепи или старинная монета ударилась о дерево. На стол перед ней лёг какой-то предмет — лёгкий, но с отчётливым звоном, будто внутри него таился скрытый вес.
— Зимой будет тепло, — сказал он.
Кира подняла глаза. На столе лежала белая лисья шкурка — густая, мягкая, с блеском, словно её только что сняли.
— Возьми, — добавил он. — Это не приказ. Просто носи.
— Зачем? — спросила она.
— Чтобы не мёрзла, — ответил он.
— У меня есть плащ, — возразила она.
— Этот лучше, — сказал он, пожав плечами. — И красивее.
— Я не просила, — ответила она.
— Не всё в жизни просят, — сказал он спокойно, но его нижняя челюсть слегка дёрнулась, будто он сдерживал раздражение. — Иногда просто дают.
— А иногда дают, чтобы показать, кто сильнее, — возразила она.
— Хватит, — сказал он, шагнув ближе. — Я не про это. Я не хочу, чтобы ты ходила в старой холстине. Люди смотрят.
— Пусть смотрят, — ответила она.
— Они смотрят на меня, когда видят тебя, — пояснил он.
— Вот именно, — сказала она.
Он сжал губы, затем протянул руку, поднял шкурку и набросил её на плечи Киры.
— Вот и всё, — сказал он глухо. — Теперь тебе тепло.
Кира сняла шкурку, аккуратно сложила её и положила обратно на стол.
— Спасибо. Мне не нужно, — сказала она.
— Зачем ты всё время сопротивляешься? — спросил он.
— Чтобы помнить, кто я, — ответила она.
Он коротко усмехнулся.
— Да кто ты здесь? Без имени, без рода, — сказал он.
— Тогда зачем тебе всё это? — она кивнула на мех. — Для кого эта игра? — спросила она.
— Это не игра, — ответил он, взяв шкурку и проведя пальцем по меху. — Знаешь, сколько стоит белая лиса? Сорок кун за хвост. Это тебе не тряпка.
— А человек? Сколько стоит человек? — спросила она.
Он поднял взгляд.
— Не начинай, — сказал он.
— Я просто спрашиваю, — возразила она.
— Хватит, Кира. Возьми и носи. Я не повторю дважды, — потребовал он.
— Тогда не повторяй, — ответила она.
Он резко положил мех обратно, так что со стола слетела пучка сухой травы.
— Делай, как хочешь. Только потом не жалуйся, — сказал он.
Он развернулся и вышел.
К вечеру Кира медленно спускалась по узкой улочке нижнего посада, прижимая к груди маленький узелок, обмотанный потрёпанной тряпицей. Ветер свистел вдоль стен, гнал по земле колючий, мелкий снег, который тут же таял на щёках, оставляя мокрые дорожки. Люди спешили мимо — кто с корзиной, кто с поленом на плече, — лица у всех были укутаны шарфами, на глазах усталость, тревога, равнодушие к чужим бедам.
Запахи смешивались в тяжёлую, удушливую пелену: дым от печных труб, горелая солома, кисловатый навоз, — всё это висело в воздухе, въедаясь в одежду, пропитывая город снизу доверху. Возле чёрного, закопчённого крыльца, прямо на холодных камнях, сидела старая вдова. На ней были тонкие обмотки — бледные, почти прозрачные, как вываренная бумага; из‑под них торчали узловатые, синие от холода пальцы. Она почти не двигалась, только иногда прижимала к губам ладонь, будто согревая дыхание, и взгляд её скользил поверх голов прохожих, не цепляясь ни за одно лицо.
— Эй, бабушка, — позвала Кира. — Холодно?
— А ты кто такая? — прищурилась старуха. — Из терема?
— Просто Кира, — ответила она.
— Кира, не Кира, а по голосу слышно — не наша. Что надо? — спросила старуха.
Кира развернула узелок и достала мех.
— Возьми, — сказала она.
— Что это? — спросила старуха.
— Шкура. Белая лиса. Тёплая, — пояснила Кира.
— Э-э, нет, нет, мне такое нельзя, — замахала руками старуха. — Это княжье.
— Теперь твоё, — сказала Кира.
— Перестань, — возразила старуха. — За такое и голову снять могут.
— Возьми, — твёрдо сказала Кира и сама накинула мех на плечи старухи. — Застегни под горлом, вот так.
Старуха стояла, дрожа.
— Батюшки, какая мягкая, — сказала она, проведя рукой по меху. — Я такую только на иконах видала.
— Грейся, — сказала Кира.
— А тебе что? — спросила старуха.
— У меня другое тепло, — ответила Кира.
— Благодарю тебя, дитя, — сказала старуха, низко поклонившись. — Господь вернёт тебе добро.
Кира молча кивнула и пошла прочь.
С утра во дворе кипела жизнь — кто-то возился у сарая, менял изношенные ремни на сбруе, кожа лязгала о железо; у колодца сгрудились двое подростков, вытаскивали ведро за ведром, брызги воды тут же превращались в ледяные капли на досках. Кира вышла на крыльцо с тяжёлым коромыслом, едва ступила на двор, как замерла на месте.
Посреди двора, в полушубке нараспашку, стоял Владимир. Он разговаривал с дружинниками — трое мужчин, вооружённых, внимательно слушали, кивая, а кто-то нервно теребил ножны на поясе. В
