без мяса ни дня, а я потом лежу, словно меня избили.
— Сало ты тоже ешь? — продолжила Кира.
— Как же не есть, — виновато усмехнулась Домна. — У нас даже хлеб с салом подают, и кашу тоже.
Кира взяла горсть трав из корзины, растирала их между ладонями и вдохнула аромат.
— Это зверобой и мята, — сказала она. — Заваривай их и пей по утрам, пока отвар тёплый, но не заливай кипятком.
— Благодарю тебя, княгиня, — сказала Домна, но замялась. — Говорят, ты умеешь останавливать кровь?
— Да, я могу остановить кровь, если знаю, откуда она течёт, — ответила Кира.
Домна перекрестилась, словно в благодарность.
— Это хорошо, — сказала она. — У нас тут одна девушка…
— Об этом поговорим позже, — прервала её Кира, подавая маленький мешочек. — Выпей этот отвар и передай мужу, чтобы он меньше пил вина.
— Он не пьёт, — возразила Домна.
— Значит, скрывает, — сказала Кира.
Домна опустила глаза, словно признавая правоту.
— Откуда ты это знаешь?
— Оттуда же, откуда знаю про мясо, — ответила Кира. — Я видела таких людей.
Домна хмыкнула, словно соглашаясь.
— Ты странная, княгиня, — сказала она. — Не похожа на других. Те молятся, а ты нюхаешь травы, будто разговариваешь с ними.
— С людьми разговаривать сложнее, чем с травами, — ответила Кира.
— Это правда, — вздохнула Домна. — Особенно с моим мужем. Ему всё торги да долги.
Кира подняла взгляд, внимательно посмотрев на женщину.
— Сколько у него долгов?
— Я точно не знаю, — ответила Домна. — Он не рассказывает. Но я вижу, что он злой ходит, ночью встаёт и копается в счётах.
— Это варяги?
— Нет, не варяги, а наши, купцы, — ответила Домна. — Один из них высокий, рыжий, всегда с кольцом на пальце.
Кира на мгновение задержала дыхание.
— Не Добрыня ли это?
— Нет, этот моложе, — ответила Домна. — Улыбается, как кошка.
— Ты не помнишь его имени?
— Кажется, Якун или Ярец, — ответила Домна.
Кира кивнула, запоминая.
— Если он придёт снова, не открывай ему дверь, — сказала она. — Скажи, что твой муж в пути.
— А если он силой полезет? — спросила Домна с тревогой.
— Тогда позови меня, — ответила Кира.
Домна растерялась, глядя на неё.
— Ты действительно придёшь? — спросила она.
— Я приду, — подтвердила Кира.
Женщина опустила глаза, словно не веря.
— Спасибо тебе, — сказала она и добавила тише. — Говорят, княгиня из Киева гордая и не слушает простых людей, но ты другая.
— Не верь всему, что говорят, — ответила Кира.
— Всё равно я расскажу другим, — сказала Домна. — Пусть знают, что ты лечишь.
Кира кивнула, но предупредила:
— Только не говори всем подряд. Пусть сначала спросят у меня.
Домна поднялась, взяла мешочек с травами, поклонилась.
— Береги себя, княгиня, — сказала она. — Ты ведь тоже не железная.
Кира слегка усмехнулась.
— Нет, но я привыкла притворяться, — ответила она.
Домна медленно вышла, не оглядываясь, и двери за её широкой спиной закрылись, оставив после себя короткое эхо тяжёлых шагов, будто отрезая светлицу от остального мира. Внутри осталась тягучая, вязкая тишина, в которой стук веретена продолжал звучать упрямо и размеренно, словно неведомая рука отмеряла минуты, связывая дни в длинную, неразрывную цепь.
Кира осталась одна. Её плечи чуть поникли; она медленно подошла к столу, где оставила ступу и корень девясила, и, не спеша, опустилась на край лавки. Холодное дерево под ладонями, шершавая поверхность досок — всё это ощущалось особенно ясно, как будто кожа становилась тоньше, улавливая малейшие перемены в воздухе.
Вдох — горький, с привкусом трав и сырости. Кира взяла корень, зажатый теперь в упрямых пальцах, посмотрела на него, как на судьбу, свёрнутую в плотный комок.
«Началось», — сдавленно промелькнуло у неё в голове.
Мысль возникла без голоса, как дрожь внутри, и осталась висеть — тяжёлая, неотвратимая.
Она вновь склонилась над ступой. Движения были медленными, будто чужими — пальцы с трудом сжимали деревянную ручку пестика, ладонь ныла от напряжения. Каждый удар, каждый короткий скрежет раздавленного корня отзывался у неё внутри лёгкой, тревожной болью. Она слушала, как под тяжестью её рук крошится жёсткое волокно, разламывается, уступая, и в этих звуках слышалось что-то большее — не просто треск сухого стебля, но и тихий надлом невидимой нити, которую она пыталась удержать в себе и вокруг себя.
В светлице не спадала вязкая, устойчивая духота; кажется, даже стены дышали ею, удерживая в себе густой аромат ромашки, вкрадчивый дым от очага и тонкую, чуть кисловатую нотку простокваши, давно впитавшуюся в тряпки и доски. Под потолком, среди паутины и засаленных балок, висели тяжёлые пучки сушёных трав — сквозь них пробивался рассеянный свет, окрашивая воздух в мягкое, тёплое золото.
За лавкой сидели три женщины, каждая словно была здесь отведённой ролью. Самая юная из них, едва ли старше девицы, с острыми плечами, тонкими руками, и лицом почти прозрачным — под глазами лежала тень недосыпа, а пальцы нервно перебирали край платка. Рядом, чуть в стороне, устроилась вдова: тёмное платье облепляло её худую фигуру, а на коленях, плотно прижавшись, дремал ребёнок с распухшими веками, вполголоса поскуливая сквозь сон. Третья — рослая, дородная, с широкими скулами и усталым, потемневшим взглядом — держала спину прямо, опершись локтем о лавку, и не сводила глаз с Киры, будто искала в ней ответ на неозвученный вопрос.
Кира, не оборачиваясь, осторожно разливала горячий отвар по низким, шероховатым глиняным чашкам. Каждый её жест был точен, выверен: тонкая струя тёмного настоя, едва заметный пар, медленный круг по столу — движение повторялось с особым, хозяйским вниманием, будто в этом простом деле заключалась для неё особая важность и покой.
— Пейте, но осторожно, отвар горячий, — сказала она.
— Что это за отвар? — спросила молодая женщина. — Пахнет так, словно мокрое сено.
— Это зверобой с небольшой добавкой полыни, — ответила Кира. — Твой желудок слабый, этот отвар поможет.
— Откуда ты знаешь о моём желудке? — удивилась девушка.
— Я вижу это по твоим бледным губам и холодным пальцам, — объяснила Кира.
— А, — протянула девушка. — Возможно, ты права. У нас
