был серый плащ с вышивкой, — ответила сестра боярина.
— Это Торстен, — сказала Кира. — Всё тот же.
Она посмотрела на женщин, её взгляд стал серьёзнее.
— Когда будете уходить, никому не говорите, что были здесь, — сказала она. — Если спросят, скажите, что приходили за мазью от ожогов.
— А если спросят, правда ли, что ты лечишь травами? — спросила молодая девушка.
— Скажите, что я лечу, но не всех, — ответила Кира.
Женщины согласно кивнули, почти одновременно, будто их связал общий, невидимый жест. На секунду в светлице стало чуть легче дышать — одобрение пронеслось по лицам, как тёплый сквозняк.
Молодая девушка неловко отодвинулась от стены, стараясь не разбудить ребёнка на руках вдовы. Тонкие пальцы быстро, неуверенно поправили платок: выбившаяся прядь легла под тканью, а по щекам прошёл лёгкий румянец. Девушка взглянула в сторону Киры, словно ища молчаливого позволения, и тихо, почти неслышно, выдохнула, сдерживая дрожь в плечах.
— Можно мне прийти завтра? — спросила она.
— Можно, — ответила Кира.
— А с подругой? — уточнила девушка.
— С подругой нельзя, — сказала Кира. — Сначала я должна узнать, кто она.
Девушка смутилась, щеки её запылали, но она всё же кивнула — коротко, как-то по-детски, и тут же опустила глаза. Женщины неторопливо поднялись, скользнули к двери, стараясь ступать тише, словно не желая нарушить зыбкое спокойствие, и один за другим исчезли за порогом.
Светлица быстро наполнилась прежней, тягучей тишиной. Ароматы трав — горький зверобой, сладкая ромашка, чуть острый дым — вновь всплыли в воздухе, как будто стали гуще без разговоров, заполнили каждый угол, каждую щель между срубами. Пространство стало шире и одновременно чужим.
Кира медленно подошла к окну, прикасаясь пальцами к краю холодной рамы. За рекой, в сизой дымке, колыхались тяжёлые ладьи — их борта блестели от влажного ветра, а дым от далеких костров тянулся низкими лентами, расползаясь по воде и теряясь в сырой дали. Где-то вдали выкрикивали переправщиков, но здесь, за стеклом, всё казалось невозможным, как чужой сон.
Она вернулась к столу, аккуратно развернула кусок пергамента, достала пузырёк чернил. Перо скрипнуло по грубой поверхности, оставляя вязкие строки: «Торстен. Воск. Варяги. Купцы должны. Слухи растут». Рука дрогнула только раз, когда на секунду послышался скрип за дверью, но Кира продолжила, глядя на свои короткие, резкие пометки.
«Вот и сеть», — мелькнуло у неё в мыслях, сухо и спокойно, будто всё происходящее уже было вписано в неведомую книгу.
За спиной вновь послышалось ровное, неумолимое шуршание веретена — упрямый звук, похожий на дыхание, наполнял тишину, словно сама судьба, невидимая и строгая, ткала дальше её неоконченный замысел.
Вечером в горнице висел плотный, тяжёлый дух — запах дыма, смешанный с медовой сладостью, густо наполнял всё пространство. Очаг тлел, медленно догорая; угли внутри потрескивали, бросая на стены красноватые отблески, а в углу у дверей коптила тонкая лучина, оставляя на потолке сизые разводы и еле заметно потрескивая, как мыши под полом.
Владимир сидел за столом, сутулившись, будто тяготы дня навалились на плечи. Пояс он снял, тяжёлая пряжка лежала рядом, а рубаха была небрежно расстёгнута, открывая влажную от жары шею и грудь. Локти впивались в шершавую столешницу, пальцы сжимались в кулаки, а лицо его было залито жарким румянцем, будто не только от усталости, но и от бессонной, тревожной мысли.
Кира подошла бесшумно, стараясь не скрипнуть половицей, и осторожно поставила перед ним глиняный кубок с травяным отваром. Пар поднимался лёгкой дымкой, обволакивая руки и лицо Владимира терпким, горьким ароматом.
— Пей, пока отвар тёплый, — сказала она.
Владимир взял кубок, отпил жадно, затем шумно выдохнул.
— Эти новгородцы невыносимы, — пробурчал он. — Сначала молчат, а потом орут все разом, словно их подожгли.
— Что произошло?
— Спорили о пошлине на соль, — ответил он. — Полдня спорили! Один кричит, другой считает, третий хохочет, как на торгу. Я сказал им, что казна пуста, а они в ответ: «Пусть князь сам платит».
Кира пододвинула к нему хлеб и нарезала ломоть.
— И что ты им ответил?
— Что, если они будут спорить, я начну брать пошлину у варягов в следующем месяце, — сказал Владимир.
— И как они отреагировали?
— Засмеялись и сказали: «Попробуй», — ответил он.
Он ударил кулаком по столу — не сильно, но кубок дрогнул.
— Они считают меня мальчишкой, — сказал он с раздражением.
— Они действительно так считают, — тихо ответила Кира. — Но скоро перестанут.
Владимир хмыкнул, посмотрев на неё.
— Да? И когда же это произойдёт?
— Когда они поймут, что ты знаешь больше, чем они, — ответила Кира.
Он прищурился, глядя на неё.
— И что же я знаю?
— Пока ты знаешь мало, — ответила Кира. — Но уже больше, чем знал вчера.
— Например?
Кира села напротив него, положив ладонь на край стола.
— Например, ты знаешь, что посадник прячет серебро, — сказала она.
— Что?
— Его жена приходила ко мне сегодня, — объяснила Кира. — Она жаловалась, что денег нет, но сундуки заперты.
— Мало ли у кого заперты сундуки, — возразил Владимир.
— Она сказала, что он прячет серебро от людей, — продолжила Кира. — Но, возможно, не только от людей.
Владимир замер, опёрся локтем о стол и посмотрел в сторону очага.
— От кого ещё, как ты думаешь?
— От тебя, — ответила Кира.
— С чего ты это взяла?
— Он против новых пошлин, — объяснила Кира. — Боится, что ты заставишь его платить.
— Откуда ты это знаешь?
— Я слушаю, что говорят люди, — ответила Кира.
Он криво усмехнулся.
— Опять твои женщины, — сказал он.
— А кого ты хочешь слушать? — спросила Кира. — Мужчин на вече? Они говорят одно в глаза, а за спиной — другое. А жёны слышат всё, что происходит дома.
Владимир молча повертел кубок в руках.
— И ты обсуждаешь с ними дела князя?
— Нет, — ответила Кира. — Мы говорим о болях в животе, о детях, о ссорах. А остальное само выходит.
— Само выходит, — повторил он скептически. — И часто так выходит?
— Достаточно часто, чтобы знать, кто кому должен, — ответила Кира.
Он приподнял бровь, заинтересовавшись.
— И кто
