не понимая.
— Братислав, — повторила она. — Если ты не против.
Он кивнул быстро, слишком быстро.
— Не против. Конечно. Как скажешь.
Повитуха хмурилась, шепталась с полной.
— Порвалась сильно, — тихо сказала полная.
— Вижу, — она не повысила голос, но в нём чувствовалось напряжение. — Девушка, за чистым полотном. И травы её… где она держит? Княгиня, у тебя есть что-то от заражения?
Кира сглотнула.
— Мёд. Чистый мёд. И кипяток. И зола. И соль.
— Соль есть, — буркнула полная повитуха. — Мёд принесут.
— И не лезьте грязными руками, — прошептала Кира, уже на грани, когда даже говорить было больно. — Пожалуйста.
Повитуха кивнула.
— Слышали? Делайте, как она сказала. Она странная, но не глупая.
Владимир стоял рядом, глядя то на Киру, то на младенца, и его лицо было как после боя: не радостное, а пустое и потрясённое.
— Больно? — спросил он, и это было глупо, но честно.
— Да, — ответила Кира. — Очень.
— Ты живая? — он снова сглотнул.
— Пока да, — сказала она и попыталась улыбнуться, но получилось криво.
Он опустился на колени рядом с лавкой, осторожно коснулся пальцем пелёнки у младенца, словно боялся обжечься.
— Я думал… — он выдохнул. — Я думал, что ты…
— Я тоже думала, — Кира закрыла глаза на секунду. — Я не хотела, чтобы ты это видел.
— Я не видел, — сказал он. — Я только слышал.
— Этого достаточно, — ответила Кира и снова открыла глаза. — Теперь ты понимаешь, почему я боялась.
Он кивнул, без слов, и его подбородок дёрнулся.
— Прости, — тихо сказал он. — За всё, что я говорил, за то, что ждал, за то, что…
— Не сейчас, — выдохнула Кира. — Потом. Сейчас просто принеси мне воды. И не давай никому шептаться.
— Никому не дам, — сказал Владимир и повернулся к двери, уже другим голосом, княжеским, резким: — Кто там? Вон! Все вон! Останутся только эти и мои люди!
— Княже… — пискнули девушки.
— Вон! — повторил он, и никто не спорил.
Когда в светлице стало тише, а метель всё так же скребла стены, Кира лежала, чувствуя, как боль теперь расползается по телу широкой усталостью. Её руки дрожали, но малыш был тёплым, живым, и его крик время от времени резал тишину коротко, напоминая: всё свершилось.
Глава 41. Приговор
Утро было мутным, серым, будто за окном не было ни дня, ни ночи, а только бесконечное межвременье. Снег лежал ровно, гладко, без рельефа, словно и он устал от своей белизны, устал падать всю ночь и теперь просто сдался. В светлице тяготел острый, вязкий запах — не привычная смесь трав, а глухая, тяжелая духота: кровь, гной, старое железо, всё переплелось и въелось в воздух, делая его почти осязаемым. Каждый вдох вызывал подступающую тошноту, и даже стены, казалось, сжимались, чтобы не выпускать никого наружу.
Кира лежала на лавке у стены. Под ней были заботливо сложены полотна, подложен промокший, липкий мох, который уже не спасал от сырости. Тело её занемело от долгой неподвижности, спина болела, а в животе, будто в глубине, медленно разливалась тупая, вязкая боль, похожая на тяжёлые удары обуха — не резкая, не вспышками, а глухая, непрерывная, вытягивающая из неё остатки сил.
Рядом суетились две служанки — молодая, с нервными, быстрыми движениями, и пожилая, с лицом упрямым, сжатым, вся сгорбленная, но сильная. Они работали молча, меняли полотна, развешивали чистые тряпки, кто-то подносил воду, кто-то тихо клал возле лавки кружку с отваром. Их дыхание в полутёмной светлице казалось слишком громким, даже хрипловатым — на фоне тяжёлой тишины оно звучало так, словно каждый выдох резал воздух, не давая ему обновиться.
— Осторожнее, — хрипло произнесла Кира. — Не трогайте там резко.
— Я стараюсь тихо, княгиня, очень тихо, — зашептала младшая служанка, держа в руках свёрток. — Нужно только мох поменять… он весь пропитался…
Она замолчала, не закончив фразу. Пожилая служанка бросила на неё строгий взгляд, которым без слов приказала молчать.
— Быстрее, — прошипела пожилая. — Пока всё не застыло.
Кира закрыла глаза.
«Запах хуже смерти. Лучше бы пахло кровью, чем этим гноем», — подумала она.
— Готово, — объявила пожилая служанка, выпрямляясь. — Тепло сохраняется, но рана выглядит плохо.
— Сколько прошло дней? — спросила Кира.
— Третий или четвёртый, княгиня. Вы много спали, — ответила пожилая.
— Я не спала. Я теряла сознание. Это разные вещи, — возразила Кира.
Пожилая служанка отвела взгляд.
— Не спорю с вами. Но силы нужно беречь, — произнесла она.
Кира усмехнулась, лишь слегка приподняв уголок губ, беззвучно.
— А для чего их беречь?
Ответа не последовало, тишина только усилилась. Где-то у самой лавки послышался влажный, хлюпающий звук — пожилая служанка опустила тряпку в миску, с силой отжимала её, и вода в миске мутнела, розовела, густела от свежей крови, наполняя комнату ещё более резким запахом железа.
Вдруг дверь распахнулась настежь — не как обычно, а резко, будто кто-то не сдержал силы. В комнату ворвался холодный воздух, резкий, живой, — мороз ударил в лицо, сразу смешался с глухой духотой, с запахом гноя, крови и тёплого воска. Полотенца на верёвке дрогнули, огонь в очаге опал, будто собираясь спрятаться от этого чужого ветра. Всё вокруг на мгновение застыло, словно комната вздрогнула, почувствовав перемену, которая вот-вот должна была произойти.
— Где она? — раздался хриплый, сорванный голос Владимира.
Служанки вздрогнули, младшая едва не уронила миску.
— Княже, сюда нельзя, — тихо произнесла пожилая служанка. — Это женское место.
— Молчи, — резко оборвал её Владимир. — Где она?
Он шагнул вперёд, и снег с его сапог растаял, оставляя мокрые пятна на дощатом полу.
— Я же говорил, — продолжил он, — я ясно сказал: позвать других лекарей, если ей не становится лучше. Почему вы не позвали?
— Мы позвали, — ответила пожилая служанка. — Но толку от этого не было.
— Кого вы позвали? — потребовал ответа Владимир.
— Варягу с рынка и ту женщину, что лечит травами у болгар. Обе приходили и смотрели, — пояснила пожилая.
— И что они сказали? — спросил он.
— Обе сказали, что уже поздно, — ответила служанка.
— Лгуньи, — отрезал
